— Да такая, такая, — вальяжно говорил кавалер, все еще не понимая опасности.
И тут же получил оплеуху, да звонкую, так что потемнело в глазах и круги поплыли. И ведь сильно била кобыла деревенская, она ростом едва ли не с него была. Сильная и, видно, всю силу в удар вложила.
— Ополоумела, дура?! — крикнул Волков.
— Да уж боле не дура, не зовите меня к себе боле!..
Хильда спрыгнула с кровати, стала вещи свои с пола поднимать и, не одевшись, голая кинулась прочь, да еще дверью так хлопнула, что всех в доме перебудила, стала биться в свою комнату и орала:
— Агнес, открой дверь, открой, говорю, чего заперлась, дура косоглазая!
Агнес открыла, и вскоре все стихло, только народ в людской переговаривался, обсуждал происшествие тихонько. И все, за исключением Сыча, Брунхильду осуждали, даже и не зная, из-за чего шум был. Последнее время не любили ее. Даже брат Ипполит стал ее побаиваться. Уж больно заносчива сделалась девка деревенская.
Зимняя темень отползла, небо стало серым. Едва рассвело, снега на улице почти не было, только грязь, холодная серая каша. И народ уже пьян. Мальчишки — и те уже пьяны. Праздник же. Рождество! У Южных ворот столпотворение, сотни и сотни празднично одетых и уже чуть выпивших, несмотря на раннее время, людей.
И музыканты тут. Пищат разнообразные флейты, барабанщики, разминаясь, нехотя как бы, бьют в огромные военные барабаны. И трубы, длинные, медные, трубачи в яркой одежде балуются: нет-нет да и дунет в нее, и заревет она. На поле, в сражении, они, конечно, нужны, а тут, в городе, кони пугаются, и хоть уши затыкай. Честные горожане в своих лучших одеждах распивают вино прямо на улице, и жены их пьют, не стесняются. И распятия в рост человеческий стоят, ждут своего часа, когда поднимут их и понесут. И иконы огромные, украшенные лентами.
Ёган на все это смотрел с открытым ртом, ему, всю жизнь прожившему в деревне, такое в диковинку. Кавалеру, знавшему лишь военные лагеря, тоже все это в диковинку, да он рта не разевает, не по чину. Сидит в седле гордо. Доспех начищен, люди его в цветах его герба, Максимилиан и Роха еще и с гербами, успел пошить одежду портной, хотя и взял за нее безбожно. Роха штандарт Ёгану не доверил, пояснил:
— Сержант должен флаг нести.
А Максимилиан отобрал у Ёгана арбалет и щит господина с гербом взял себе, и копье, теперь все оружие держал при себе, как и положено оруженосцу. Он сидел на крупном мерине и был горд. А деловые трезвые мужички раздавали палки и колья самым крупным парням.
Волков на происходящее смотрел с подозрением, не понимал, зачем это, а Брюнхвальд-старший говорил, видя его непонимание:
— Это чтобы с других улиц другие колонны не лезли вперед нашей. Вы, кавалер, в свары не лезьте, вам не по чину.
А он и не собирался, с чего бы ему с городским мужичьем на палках драться.
Наконец все вроде было готово, к нему подбежал бойкий мужичок и сказал:
— Господин, все готово, можно начинать.
Волков поднял руку и заорал:
— Колонна!
Едва не сказал: «по четверо, за мной».
— Пошли!
И поехал на север по улице. А впереди него шагов на десять ехали Максимилиан и Роха с его штандартом и орали на всю улицу попеременно:
— Дорогу, кавалер Фолькоф едет и люди его! Дорогу!
За ним ехали Сыч и Ёган, в красивых одеждах его цветов, а дальше шли Брюнхвальд и его люди в доспехах и при оружии.
Забили барабаны и литавры, заревели трубы, запищали флейты, распятия и иконы поднялись над головами и поплыли вслед за кавалером. И пошли, и пошли люди. Так началось шествие в честь Рождества.
Когда на пересечении Складской улицы и улицы Красильщиков они встретили такую же колонну и когда люди из чужой колонны пытались выйти вперед, Роха и Максимилиан перегородили им дорогу конями и страшно орали:
— Дорогу, дорогу кавалеру Фолькофу и его людям! Не сметь выходить, а ну стойте, мерзавцы!
Волков и опомниться не успел, как из его колонны выбежали молодцы с палками и загнали противников обратно на улицу Красильщиков.