Ёган открыл дверь, заглянул внутрь, он был настороже. К нему подошел Сыч, вытащил нож и первым вошел в лачугу. Сразу же вернулся к двери и крикнул:
— Экселенц, тут он один. Заходите.
Максимилиан снял болт с ложа, спустил тетиву. Волков слез с коня и пошел в нищий дом.
Света в лачуге почти не оказалось, малюсенькие окна были давно не мыты. Грязь вокруг и холод с сыростью, дом давно не топили. И воняло в нем гнилью, испражнениями и кровью. Кавалер как в молодость вернулся, точно так пахли лагеря разбитых армий.
Под мерзкими, заскорузлыми тряпками на убогой кровати лежал крупный черноволосый человек. Совсем недавно он был силен, а сейчас и вправду сер. Видно, как и сказала баба, кровь из него шла почти полтора дня.
Человек тот, как только глянул на Волкова, так, кажется, сразу узнал его. Вроде только что был при смерти, а тут глаз злобой налился. Лежал, сопел.
— Вижу, признал? — спросил кавалер, подходя к кровати.
Черный Маер не ответил, только зло смотрел.
— Молчаливый, значит. Сыч, а разведи-ка огонька, без него нам ничего говорить не желают.
Сыч подошел к мужику, пнул кровать и многообещающе сказал ему:
— Ты, братка, потерпи, ты только не подохни, пока я приготовлюсь. Уж дождись раскаленной кочерги, с нею-то тебе всяк веселей помирать будет.
— Чего тебе? — хрипло спросил мужик у Сыча. Видно, в нем он чувствовал своего, с ним мог говорить, не то что с господином кавалером.
— Меч где? — Сыч сразу сделался мягким, присел рядом с кроватью на корточки. — Найти нужно, вернуть, вещь ценная, но денег за нее вам много не дадут.
— У Ганса… он, — тяжело дыша и делая перерывы между словами, заговорил Черный Маер.
— А где Ганс?
— Ушел. Вильма… велела всем уходить из города.
— Вильма велела? Велела? Так это она у вас верховодила? И каково оно, когда вами мохнатка верховодит? А, брат?
Бандит промолчал. Насупился.
— Да расскажи, чего ты? — В словах Сыча чувствовалась жгучая насмешка. — Суровая она бабенка была? Кому из вас давала? Она вас, по случаю, затычки для себя вертеть не заставляла?
— Суровая… — зло сказал Черный Маер и задышал тяжело, — она бы и тебя затычки… заставила вертеть.
— Меня? — смеялся Сыч. — Так я, может, и не против бы навертеть ей затычек. — Вдруг он стал серьезен. — Только вот есть тут человек, который из вашей Вильмы сам затычку сделает, когда найдет ее.
— Не найдет, — Черный Маер даже фыркнул. — Вильма… не дура. Не найдете вы ее. Потому что… нету ее уже… в городе. А где… я не знаю. Хоть режьте… меня, хоть жгите…
— Выйдите все, — приказал Волков. Его уже бесил раненый бандит: подыхал, а заносчив был, и кавалер едва сдерживался.
Все покинули лачугу, а рыцарь подошел ближе и спросил, заглядывая Маеру в лицо:
— Обещаю, что не убью, если ответишь мне на один вопрос, всего на один.
— Спрашивайте, — сухо произнес бандит.
— Месяц назад останавливался в «Безногом псе» купчишка один с того берега, звали его Якоб Ферье, знаешь такого?
— Я… имен у них… не спрашивал, — говорил Маер. — Вильма с ними говорила. Нас… только для дела звала.
— Так помнишь купца?
— Нет, много их… было, разве всех… упомнишь.
— И что, всех убивали?
— Зачем? Только самых дураков и самых… жадных. Кто с добром… своим по-хорошему… расставаться не хотел. А так… чего зря душегубствовать. Вильма так вообще чаще… спаивала отваром.
— У купца того сумка была кожаная с бумагами. Может, помнишь?
— Не помню, она… хоть пол талера… стоила? — Бандит говорил все тяжелее и тяжелее.
— Нет, не стоила.
— Тогда… выбросили ее. Если, конечно… этого купчишку… мы оприходовали. А то… может… и не мы. Не мы одни… в городе… промышляли.
— А меч мой Ганс с собой взял?
— На кой черт он ему? Только внимание… привлекать. Тут… кому-то из скупщиков отдал… задешево.
— Кому?
— Да мне… откуда знать, тут сволочей этих… в городе больше… чем воров. Каждый трактирщик… да кабатчик… краденое скупают.
Волков все больше проникался неприязнью к этому человеку, он поднес к его лицу правую изрезанную руку с зашитой раной и с угрозой произнес:
— Я так ничего от тебя и не узнал, и это будет последний мой вопрос: ты меня изрезал, пока я от ведьминого зелья слеп был?
Вопрос был лишним. Кавалер не сомневался, что именно Маеру он воткнул стилет в мясо. А тот только нагло ухмыльнулся и ответил:
— Нет… Не знаю, кто… вас резал. Я внизу был… пиво пил.
— Пиво, значит? — Кавалер больше не мог сдерживаться.
Больным и израненным кулаком он врезал бандиту сверху вниз в морду, в нос, так, что слышно стало, как хрустнули кости и хлипкая кровать под бандитской башкой. Маер застонал. А Волков ударял еще и еще.
Под двумя последними ударами Черный Маер даже не шелохнулся, не кряхтел: он закатил глаза под веки, разинул рот с синими губами и, казалось, не дышал. Кавалер вздохнул глубоко и пошел на выход. Сапогом пнул дверь так, что та чуть не оторвалась, и зарычал:
— Сыч, разводи огонь, кали железо, жги эту сволочь, пока не скажет, где мой меч, или не сдохнет.
— Ёган, подсоби, — крикнул Сыч и чуть ли не бегом кинулся в лачугу и уже оттуда стал причитать: — Экселенц, да вы его, кажись, прибили.