Понадобилась целая вечность, чтобы израсходовать все восемнадцать патронов – секунды растягивались в минуты, минуты казались часами. В действительности это могло занять считаные мгновения. Элизабет уж наверняка не сумела бы сказать это точно. Она не сводила глаз с Ченнинг, когда могла – видела измученную пустоту у нее во взгляде, словно вобравшую в себя всех, чья юность была растоптана, не успев толком начаться. В конце все было просто. Пистолет заговорил вновь. Мужчины завопили. Когда они уже были мертвы, Ченнинг еще долго стояла, не двигаясь, пока слова Элизабет не произвели на нее хоть какое-то впечатление.
«Кто-то мог слышать выстрелы…»
«Скоро здесь будет полиция…»
Пороховой дым все еще висел в воздухе, и сам мир был разорван и вывернут наизнанку. И даже когда вдали послышались сирены, а проволока еще глубже врезалась ей в запястья, Элизабет уже знала, что полиция теперь на одной стороне разлома, а они с Ченнинг навеки остались на другой.
Вот как быстро она приняла решение.
Вот как быстро закончилась ее старая жизнь.
Элизабет хотела поскорей со всем покончить, но образы продолжали один за другим выплывать из тьмы: пальцы Ченнинг, красные и дрожащие, когда они с ней распутывали проволоку, а сирены слышались все ближе и ближе. Как собирали вещи и протирали пистолет, как повторялись одни и те же слова, когда Элизабет держала девчонку за плечи и заставляла ее повторять их снова и снова.
«Ченнинг лежала на матрасе».
«Элизабет застрелила их в темноте».
В два часа ночи Элизабет наконец забралась в кровать. Заснуть никак не удавалось, а когда она наконец провалилась в сон, то тут же проснулась вся в поту. Когда это произошло в третий раз, уши уловили какой-то посторонний шум. Отправившись выяснить, в чем дело, она обнаружила Ченнинг, свернувшуюся калачиком на полу ванной комнаты. Из комнаты девушки пробивался лишь узенький лучик света, но и его оказалось достаточно, чтобы разглядеть синяки, следы укусов и забинтованные запястья.
– По-моему, меня тошнит… Простите, что разбудила.
– Держи. – Элизабет смочила полотенце холодной водой и протянула Ченнинг. – Давай-ка помогу.
Она помогла девушке подняться. Они стояла возле раковины и в зеркале выглядели совершенно по разному: Элизабет – узкая и пружинистая, девушка – заметно пониже ростом и с бо́льшим числом чисто женских округлостей. Девушка просто плакала, словно не в состоянии двинуться с места.
– Дай-ка. – Элизабет забрала у нее мокрое полотенце и прижала его ей к лицу. Вытерла слезы, убрала волосы с бледного холодного лба. – Ну вот. – Повернула Ченнинг лицом к зеркалу. – Так лучше?
Девушка уставилась на свое собственное лицо, а потом перевела взгляд на отражение Элизабет.
– А у нас одинаковые глаза.
Элизабет пригнула голову, чтобы оказаться на одном уровне с лицом девушки, почти соприкоснувшись с ней щеками.
– А ведь и точно.
– Это я во всем виновата, – произнесла Ченнинг. – В том, что произошло тогда в подвале, что произошло с вами…
– Давай только без глупостей.
– А если это действительно так? Мы по-прежнему останемся друзьями?
– Конечно.
Девушка кивнула, хотя и без особой убежденности.
– А вы верите в ад?
– Если речь про тебя, то не верю. – Элизабет стиснула плечи Ченнинг, пылко возвысила голос. – Только не за это!
Девушка опустила взгляд, и яркие глаза потухли.
– Я стреляла в основном в младшего, потому что ему больше всего нравилось делать мне больно. Вот про это и был сон: его пальцы и зубы, этот его шепот, то, как он заставлял меня держать глаза открытыми, когда мучил меня, этот его взгляд, проникающий куда-то внутрь…
– Он получил то, чего заслуживал.
– Но я сделала выбор, – произнесла Ченнинг. – Младший был хуже, поэтому я отделала его сильнее. Одиннадцать пуль. Это была я. Мой выбор. И как вы теперь можете говорить, что никакого ада нет?
– Нельзя смотреть на это таким образом!
– Я почти не сплю, и вовсе не из-за того, что сны такие страшные. Это из-за той первой секунды, когда я просыпаюсь, из-за этого одного мига, в который я ничего не помню.
– Мне знакома эта секунда.
– Но сразу за ней тут следует и другая, так ведь? Еще одна секунда, и все опять наваливается с такой силой, будто тебя похоронили заживо. Ложась спать, я с ужасом жду этой второй секунды. Мне всего восемнадцать, и я уже такое натворила…
– Что «такое»? – Голос Элизабет стал звучать жестче, поскольку сейчас требовалась жесткость. – Ты спасла мне жизнь. Ты спасла нас обеих!
– Может, нужно кому-нибудь рассказать…
Она имела в виду полицию, своих родителей, психолога… Неважно кого.
– Нельзя никому рассказывать, Ченнинг. Ни в коем случае.
– Я пытала их.
– Не смей произносить это слово!
– А так мы могли бы сказать, что это была самооборона.
