Величайший из воинов магического мира, славнейший и благороднейший из императоров, пришелец из НАШЕЙ РЕАЛЬНОСТР
Все тот же сон.
Все тот же кошмар.
Мы рвемся прочь из Ада, целой толпой мчимся по осклизлым коридорам. Тут все, кого я любил, — и еще другие лица, знакомые и незнакомые.
За нами гонятся вопящие демоны — похожие то на персонажей мультфильмов, то на расплющенных или вытянутых волков, и я боюсь их до судорог, до того, что дыхание перехватывает в этом мерзком вонючем воздухе. Надо мной хотят сомкнуться стены, и я отталкиваю от себя их склизкую, пышущую жаром поверхность.
Выход перед нами — дыра в стене, — и мы рвемся вперед. Я не знаю точно, кто уже вырвался, но надеюсь, что дети мои среди них.
Кто-то уже прорвался, но остальным надежды нет: демоны уже рядом, вот-вот настигнут.
И тогда я вижу его — Карла Куллинана, отца Джейсона. Он стоит над толпой, на голову выше всех, лицо его сияет, на руках, на груди, на бороде — пятна засыхающей крови.
— Надо удержать коридор, — говорит он. — Кто со мной?
И улыбается, будто мечтал об этом всю жизнь, чертов болван.
— Я, — откликается кто-то.
Из толпы выходят люди — все окровавленные, некоторые искалечены. Я вроде бы узнаю Костюшко и Коперника, хотя мне всегда казалось, что они должны быть выше.
Вперед выходит китаец с лицом будды — оно лоснится от пота, на который он не обращает внимания.
— Бодисатва есть тот, — говорит он, — кому невместно ступать на небеса, покуда все человечество их не достигнет.
Возникает еще один человек — прямой, острый, как клинок, он словно не замечает, что у него грудь разрублена справа до самой печени.
— Конечно, — говорит он, занимая место рядом с гибкой женщиной с острым ястребиным лицом, одетой в погребальный саван. Саван этот пылает так жарко, что она стонет от боли, но это не останавливает ее.
— Moi aussi, — говорит она.
Сквозь толпу вместе проталкиваются двое незнакомцев.
— Еще раз, мастер Ридли, — говорит один со звонким британским акцентом.
Другой качает головой и устало улыбается.
— Я было подумал... но — нет, еще раз. Коренастый тип с бородой лопатой, безумным взглядом и петлей на шее становится бок о бок с самим Джорджем Паттоном.
Человечество несется мимо нас потоком, и единственное, что я могу, — не дать ему себя смыть.
Коридор узок — не больше двадцати футов шириной, — но всем тысячам, что стоят сейчас в нем, сцепившись руками в живую цепь, не перекрыть его.
Нужен еще один, чтобы замкнуть цепь, — иначе все впустую, а демоны приближаются.
Еще один. Всегда нужен еще один.
Карл смотрит на меня, все смотрят на меня: Браун, Ридли, Жанна, Ахира, Гораций, все они — и он, с окровавленным недоуменным лицом.
— Уолтер! — говорит он. — А ты чего ждешь?
И тут я просыпаюсь.
Если вам в сексе не хватает неистовства, попробуйте в следующий раз малость шевелиться.
Меня зовут Уолтер Словотский.
По моим прикидкам, где-то через декаду я шагну в свой сорок третий год — и, может, наконец повзрослею. За последние лет двадцать я перебывал героем, купцом, агрономом, вором и политическим фанатиком в духе Джефферсона. Ах да — и убийцей. Оптом и в розницу. В общем, на все руки мастер.
Вдобавок я умудрился прижить двух дочерей (это те, о которых я знаю — я... гм... не прочь развлечься на стороне), изречь добрую сотню недурных афоризмов и переспать со столькими еще более недурными женщинами, о скольких в колледже не мог и мечтать; в том числе с будущей женой моего второго лучшего друга (тогда мы еще не были так уж дружны. Когда он узнал обо всем, то едва не убил меня — но кончилось все тем, что мы подружились) и несколькими годами позже — с его приемной дочерью (об этом он так и не узнал; иначе непонятно, чем бы дело кончилось).
Вот так и жил я год за годом, а теперь собираюсь серьезно свою жизнь поменять. Для разгона можно начать хотя бы с еды.
Еда для меня — дело серьезное.
Местный народ, включая и меня, собирался на завтрак.
Вселение в новый замок отнимает кучу времени и разжигает аппетит. Я же и без того никогда на его нехватку не жаловался, даже с похмелья.
— Передай, пожалуйста, окорок, — попросил я.
По вкусу нитритов я совсем не скучал: в Биме потрясающе коптят свинину. При одной только мысли о бобах с копченым бимстренским окороком у меня рот наполняется слюной.
— Торопишься? — Джейсон Куллинан взмахнул вилкой. — Отец всегда говорил, что смерть вполне может подождать, пока ты позавтракаешь.
Для этого предрассветного часа он был отвратительно свеж. Лицо умыто, темно-каштановые влажные волосы зачесаны назад, глаза ясные. Распусти он сейчас пушистый хвост, я бы не слишком удивился.
У меня же во рту стоял вкус прогорклого виски пополам с желчью, болела голова. Вчера вечером я слегка перебрал, но, судя по ощущениям, только слегка: голова у меня всего лишь гудела, а не раскалывалась.
