Все предвещало резкое столкновение. Батталья в своих депешах Сенату скрывал, насколько мог, оскорбительные выходки жителей Брешиа, а в глазах этих последних преуменьшал гнев и раздражение Сената. Все время действуя примирительно, он не переставал в своих многочисленных сношениях с главнокомандующим вызывать у него интерес к участи республики.
Оставлять, таким образом, в тылу армии 3 миллиона людей в состоянии беспорядка и анархии было опасно. Наполеон не скрывал от себя, что его влияние на друзей Франции не больше, чем на самый Сенат. Он мог сдерживать их действия, но не мог мешать им говорить, писать и непосредственно раздражать дожа всякими деталями управления, его не касавшимися.
Обезоружить патриотов Брешиа и Бергамо, высказаться за Сенат, осудить новаторов, заполнить ими казематы Венеции означало бы навсегда отвратить от себя народную партию, не завоевав симпатий аристократии. Если бы Наполеон стал придерживаться такой трусливой политики, она привела бы к тому же неизбежному результату, как при Людовике XII, – к восстанию против нас всего населения.
Побудить Сенат к союзу с Францией и изменению конституции для удовлетворения материкового населения было наилучшим и единственно приемлемым решением. Поэтому оно и было постоянной целью усилий Наполеона. С каждой новой победой он возобновлял предложение об этом, но всегда безрезультатно.
Третье решение представлялось в таком виде: двинуться на Венецию, занять эту столицу силой и произвести политические изменения, которых требовали обстоятельства, и вверить правительственную власть приверженцам Франции. Но нельзя было двигаться на Венецию, пока эрцгерцог Карл находился на Пьяве.
Начинать надо было, следовательно, с разгрома австрийской армии и изгнания ее из Италии. Добившись этого результата, не следовало терять плоды победы и откладывать переход через горы только для того, чтобы биться вокруг Венеции, что дало бы время эрцгерцогу Карлу прийти в себя, усилиться и создать новые преграды. Только под стенами Вены мир должен был увенчать наконец столько побед. К тому же и Венеция представляла значительную силу.
Она была под защитой лагун, военных кораблей и 10 000 словенцев. Господствуя в Адриатике, она могла получить новые войска. Наконец, все ее правящие фамилии вынуждены были бороться за свое политическое существование, и это давало ей моральный стимул для сопротивления. Кто мог рассчитать время, на которое французская армия задержится из-за этого предприятия? И как бы мало ни продолжалась эта борьба, какое впечатление произведет такое сильное сопротивление на остальную Италию?
Эта новая война вызвала бы противоречивые суждения в Париже. Сенат имел там очень энергичного посла. Законодательный корпус был в оппозиции к Директории, а Директория сама не была едина. Если бы ее запросили о войне с Венецией, она не ответила бы или обошла бы вопрос. Если бы Наполеон, как он делал до тех пор, действовал без разрешения, его бы упрекнули при отсутствии немедленного успеха в нарушении всех принципов.
Он имел право как главнокомандующий только отражать силой силу. Предпринимать же новую войну против вооруженного государства без согласия правительства означало присвоить себе права верховной власти; между тем он и так уже сделался жупелом для республиканской подозрительности.
Венецианский эпизод мог превратиться в главный вопрос. Наполеон решил поэтому принять в отношении венецианцев простые меры военной предосторожности. Он был спокоен за Брешиа, за Бергамо, за весь правый берег Адидже. В веронские замки, Сан-Феличе, Сан-Пьетро и старый дворец, он велел поставить гарнизоны и этим обеспечил за собой каменные мосты.
Войска, занятые в экспедиции против папы, двигались обратно, возвращаясь на Адидже. Они представляли силу, достаточную, чтобы произвести впечатление на Сенат. Были сделаны распоряжения, чтобы все выздоравливающие и все раненые, выходящие из госпиталей, собирались в маршевые батальоны и присоединялись к резерву. Но этой мерой, соответственно, ослаблялась действующая армия.
Наполеон решил, однако, сделать еще одну попытку. Он пожелал побеседовать с Пезаро, руководившим в то время всеми делами республики. Пезаро описал критическое состояние своего отечества, бурное настроение народа, законные жалобы Сената. Он говорил, что столь тяжелые обстоятельства требуют со стороны Сената сильных мер и чрезвычайных вооружений, и это не должно возбуждать какого-либо подозрения у французов; что Сенат вынужден был производить аресты в Венеции и на материке; что несправедливо признавать за излишнюю строгость к приверженцам Франции то, что было только справедливым наказанием буйных подданных, желавших низвергнуть законы своей страны.
