Второй важный вывод, который Августин извлек из самопознания: человеческий разум не ограничен самим собой, а простирается в бесконечность. Во внутреннем мире Августин обнаружил не только порочность, но и отзвуки совершенства, чувство причастности к Божественному, эмоции, мысли и ощущения, которые выходят за пределы конечного и проникают в иной мир. Чтобы лучше описать позицию Августина, можно сказать, что его мысли проникают в материальный мир, обнимают его, а затем взмывают и возвышаются над ним.
Как пишет Рейнгольд Нибур, изучение памяти привело Августина к «пониманию того, что дух человеческий простирается в вечность, и это измерение важнее для понимания человека, нежели одна его рациональная способность формулировать общие понятия»{267}.
Путь в глубины своего «я» вывел Августина наверх. Познавая себя, человек обращается к бесконечности Бога. Он чувствует природу Бога и Его вечного творения даже в собственном разуме, который является лишь малой его частью. Много столетий спустя Клайв Стейплз Льюис[54] сделает похожее наблюдение о том, как «из глубинного спокойного одиночества открывается путь вне самого себя, завязываются отношения с чем-то таким, что очевидно не совпадает ни с объектом чувств, ни с чем-либо из тех вещей, в которых мы испытываем биологическую или социальную потребность, ни с объектом воображения или с каким-либо состоянием ума. <…> Нечто совершенно объективное». Все мы возникаем в этом извечном, объективном порядке вещей, и ни одну жизнь невозможно понять в отрыве от него, изолированно. Грех — желание украсть груши — по-видимому, берет исток в прошлом и протекает сквозь человеческую природу, сквозь каждого человека. В то же время стремление к святости, стремление вверх, желание вести осмысленную, наполненную добротой жизнь свойственны всем.
В результате человек способен понять самого себя, лишь обратившись к силам за пределами своей личности. Августин, заглянув внутрь себя, обрел связь с общими нравственными чувствами. Он осознает, что способен думать о совершенстве, но одновременно понимает, что оно находится далеко за пределами его возможностей. Должна существовать высшая сила, вечный нравственный закон.
Нибур писал: «Человек исключителен, но не самодостаточен. Закон его природы есть любовь, гармоничное отношение одной жизни к другой в послушании Божественному центру и источнику его жизни. Этот закон нарушается, когда человек стремится сделать себя центром и источником своей жизни».
Августин начал преобразовывать свою жизнь. Прежде всего он порвал с манихейством. Он более не мог соглашаться с тем, что мир ровно поделен на абсолютное добро и абсолютное зло. Он считал, что каждой добродетели сопутствует свой грех: уверенности — гордыня, честности — грубость, смелости — безрассудность и так далее. Этик и филолог Льюис Смидс[55] в августиновском ключе так описывает пеструю природу нашего внутреннего мира:
Наша внутренняя жизнь не делится ровно на день и ночь: с одной стороны чистый свет, с другой — полная тьма. В нашей душе большей частью царит тень; мы живем на границе, где наши темные стороны заслоняют наш же свет и отбрасывают тень внутри нас. <…> Мы не всегда различаем, где заканчивается наш свет и начинается тень и где заканчивается тень и начинается тьма{268}.
Кроме того, Августин начал считать, что манихеи повинны в грехе гордыни. Их тщеславию льстило, что у них своя модель действительности, объясняющая все, — она создавала иллюзию, что они интеллектуально объяли весь мир. Однако это сделало их нечувствительными к тайне, неспособными к смирению перед сложными эмоциями, которые, по выражению Августина, «углубляют сердце». Манихеи обладали разумом, но не мудростью.
