Опрокинут вышку обратно на кабину, умоются и утрутся, передавая друг другу вышитый рушник. И, подшучивая, сядут за стол под яблоней за горячий борщ, за картошку в жёлтых потёках масла… И останется странная недосказанность в глазах у всех. Как будто разыгрывают они по принуждению глупого режиссера в бессмысленной пьесе противоестественную чушь, и неприятно от этого им самим и за автора стыдно — вот и играют, старательно пряча глаза друг от друга.
Как будто потеряли что-то, в гипнотическом трансе наблюдая за головокружительным вращением бура, в восхищении перед его слепой силой, в ярости и высокомерии своём пронизавшем пласты тысячелетних отложений и вышвырнувших их вон, на всеобщее обозрение…
Как будто зачеркнул он всё, что было, и назвал недоразумением…
А может и начинается с этого смерть, — мысль не задерживается уже окружающем и углубляется сама в себя, прячется, как улитка, в себе, и, теперь уже, ни что не нужно ей для собственного существования, питает она сама себя, погружаясь в собственный самодостаточный мир в собственное время, вполне независимое от мысли, к образам, живущим по своим законам, пугающим неожиданностью своих взаимосвязей.
А реальность..? Она становится всего лишь мгновеньем, тенью неимоверно сложного мира, тенью, мельтешащей перед глазами и мешающей возможности вглядеться в лик Мира.
И уже непонятное ещё, ощущение этого сковывает все чувства холодом безразличия, поселяя досаду к отвлекающей уже ненужным мельканьем подробностей и следствий, действительности.
Толчком сердца ощущение этого возникло у Повелителя, и сразу же забыл он о терзающей его глыбе, о теле своём измученном болью и ставшем вдруг невесомым, растворившемся внезапно в сиянии мира.
В единый миг весь мир, вся жизнь его слилась в нечто Неразделимое, в котором каждая пылинка, каждое мгновенье безмерно важны и не отделимо от остального, в бесконечной взаимосвязи. И ощутил он это единство всей жизни своей непостижимым чувством, всё сразу, в единый миг… И поглотило оно его непереносимой полнотой своей.
Дугой выгнулся внезапно Повелитель, и подхватили его расторопные телохранители, укладывая неподвижное тело на груду спешно разосланных дорогих ковров.
А он уже ни чего этого не видел и не чувствовал, он жил уже в безмерности открывшейся истины, в на мгновенье открывшейся и поглотившей его Вечности. В бездонном голубом небе, которое пытались спрятать от него услужливые холуи, торопливо возводя над ним огромную юрту.
А мысль, уже живущая отдельно от тела, как бы насмехаясь, стала над немощным телом его — Вот что вечно, что всегда с тобой, что всегда в тебе и что ни когда не оставит ни где тебя — Мир понятый тобою. Мир принятый тобою…