— Лида! — Викант изо всех сил пытается меня разбудить, но меня все еще продолжает нести по течению жуткого сновидения. Черно-белого, с кучей теней, скрипами и шелестом, похожего на старые фильмы ужасов. И лишь одним ярким пятном, которое и является самой неправильной, тревожащей частью сна.
— Дэрл! — я распахнула глаза, оказавшись почему-то сидящей на дощатом полу кибитки, в которую меня затолкали по старой привычке. Но только сейчас я была благодарна лекверам за это, иначе, спи я со всеми рядом, пришлось бы потом долго объяснять, почему я сжимаю голову руками и тихо поскуливаю. А так, видимо, разговор будет с минимальным числом действующих лиц. Жених осторожно набросил мне одеяло на плечи, привлекая к себе.
— Элаймус нам все рассказал, — тихо, но при этом каждый звук режет уши. Точнее не звук, а тот смысл, что скрывается за ним. Викант всегда умел подбирать слова и вовремя промолчать. Мне очень хочется, что бы и на этот раз он не пренебрег этой способностью, — Знаешь, впервые в жизни я чувствую себя слепым… Это же было так очевидно. Твое поведение резко изменилось после переговоров с ним. Но я думал, что дело во мне, ведь я фактически вынудил тебя стать моей невестой и все время давил на тебя, чтобы получить положительный ответ.
— Это не так, — всхлипнула я, — Уверяю тебя, что вынудить меня что-либо сделать почти невозможно. Тем более такими методами. Я сама согласилась стать твоей невестой, и до сих пор считаю, что это было самым правильным решением в моей биографии.
— Значит, дело полностью было в нем? Если бы ты не отправилась к Сотворителю, ты могла бы согласиться на брак со мной?
— Возможно, — не стала утверждать я, потому что сама толком не была ни в чем уверена. После того, как я побывала в Закрытом городе, на какое-то время мне стало казаться, что я готова стать женой советника. Если бы… к сожалению, или к счастью, у истории нет сослагательного наклонения, так же как и у Судьбы. Как и нет лучшего или худшего исходов, потому как осуществляется только один, — Ты простишь меня?
— За что? — искренне удивился Викант.
— Я ведь врала тебе, хуже того, держала в качестве запасного варианта, хотя стремилась к совершенно другому. Ты должен меня ненавидеть, во всяком случае, я бы не потерпела подобного унижения со стороны какой-то человеческой женщины, преступницы, убийцы, да еще и лгуньи. Я ведь воспользовалась тобой, Викант. Но теперь мне нечего скрывать. И, темный побери, я этому безумно рада… Так мне и надо…
— Ты знаешь, — парень сглотнул, словно хотел сказать что-то важное. Но стоило мне поднять на него глаза, как его лицо мгновенно расплылось в самой обаятельной улыбке.
Вы думаете, улыбок бывает всего две или три? Ошибаетесь, их столько, что и не перечесть. Есть улыбка, в которой концентрируется вся любовь, есть озорная, лукавая, брезгливая, насмешливая, презрительная, эта же была подобно той, с которой пытаются тяжело больному сказать о том, что он выживет. Точно выживет, ведь иначе быть не может. Обычно после такой улыбки, уже вне палаты несчастного, следуют истерики. Однако, именно в подобной улыбке и бывает больше всего нежности.
— Что? Викант, я прошу тебя скажи, что случилось? Почему у тебя взгляд загнанного в угол зайца?
— Тоже кошу на оба глаза? — парень едва заметно скривился, — Я просто хотел тебе сказать одну вещь, но боюсь, в таком состоянии ты ее не воспримешь должным образом.
— Это еще почему? — проснулся в глубине дух противоречия.
— Сегодня ты настроена на самобичевание. И я не хочу, чтобы дело дошло до настоящего членовредительства. О, Лида, не надо так на меня смотреть!
Гвардеец притворно закатил глаза, но я успела уловить, что этим жестом он пытается отвлечь внимание и от легкой хриплости голоса, выдававшей волнение, и от по-прежнему слишком болезненной улыбки. Странное дело, но с убийством Дэрлиана я, хоть и пребывала в унынии и почти полном оцепенении, но не упускала ни одну деталь.
— Нет уж, говори.
— Ладно. Несмотря на то, что ты настолько себя разлюбила, я не могу взять и в одночасье испепелить все светлое и замечательное, что есть у меня в сердце благодаря тебе. Какой бы сволочью ты не считала себя, мне нет никакой возможности отказаться от тебя.
— Все не так просто, — покачала я головой.
— Но что же на этот раз тебе мешает? Траур? Хорошо, я подожду хоть пять, хоть десять лет, хоть век, прежде чем рана от потери в твоем сердце затянется. Но ведь… прости меня за эти жестокие слова, его уже нет. Он не ушел, его сущность не заточена в артефакте, как в случае с Гервеном. Почему ты хочешь лишить себя последней возможности жить и дать мне право на счастье?
