Путь к женщине (сборник) полностью

  -- За сорок, -- отвечал малый лет пятнадцати, босой, в длиннополом, широком, с чужого плеча пальто, волочащемся по земле, и в остроконечной защитного цвета буденовке на голо­ве с покривленной красной звездой.

  -- Чего за сорок?

  -- За сорок пудов.

  -- Чего за сорок пудов?

  -- Ржи.

  -- За все лето?

  -- А ну да.

  -- Маловато.

  -- А то много?

  -- Рожью, а не деньгами платят?

  -- В наших местах денег не знают. Наши деньги -- рожь.

  -- А тут подходящих для нас кормов нигде не будет?

  -- Тута-ка нету. Тута-ка крестьянский скот пасть негде. Видите: по голому жнивью толкусь. А дальше, верстов за две­надцать, там будут хорошие совхозовские овсяники. Там попас­ти можете.

  -- А колготы не будет?

  -- Какая колгота? Овсяники -- они все равно пропащие, посохлые: их ничем -- ни косой, ни серпом -- не захватишь. А сенов своих у совхоза много: еще с того года по всему лугу стоят.

  -- А про разбойство у вас тут ничего не слыхать? -- из предосторожности спросил Кротов, когда вспомнил, что у него запрятаны за семью одеждами казенные подотчетные деньги.

  -- Пошаливают... Все-таки есть. А вам что? Скотина ка­зенная, не спекулянтская.

  -- Известно, казенная, клейменая. Вон, гляди, пломбы у каждой на ухе висят.

  -- Ну так чего ж? Тем более, если бломбы. С бломбами и "Царь ночи" не остановит. А если и остановит, то так отпустит, без последствий, только настращает для всякого случая.

   А все-таки стращает? -- усомнился Кротов.

   -- А то нет? -- уверенно сказал пастух.

   Серьезный, даже угрюмый парень поднял лицо, вдруг про­сиявшее в широкой улыбке, и, захлебываясь от удовольствия, скороговоркой прибавил:

  -- Частную скотину, у барышников, он не глядемши за­бирает!

  -- Вон уже рассыпались по ржанищу, проклятые! -- вдруг пожаловался Кротов на своих коров и, занеся над головой дубинку, бросился с дороги за разбредающейся по полю ско­тиной. -- Куд-ды!.. Куд-ды ты! А-а-а, дьяволы!..

   Юный пастух, волоча по земле слишком большую для него хвостатую шинель и маяча в воздухе острым концом насуну­той на голову буденовки, в благодарность за курево тоже побе­жал к гуртам помогать Кротову. И минуту спустя он уже раз за разом оглушительно стрелял там своим длинным, длиннее себя, страшным бичом, похожим на разъярившуюся змею.

6

   Проходили главной улицей большого села. Поднимали облака пыли, в которой тонуло все: и скотина, и гонщики, и встречные люди, и ближайшие избы.

   Изголодавшиеся быки, и в особенности бугаи, рысью подбе­гали к крестьянским избам; как в цирке, становились во весь рост на одни задние ноги; поднятыми передними ногами, как руками, царапались по бревенчатым стенам, сколько могли, вверх, и там, губами, как щипцами, в момент выдергивали из крыш хороший пучок почерневшей соломы и с этой добычей в зубах убегали обратно в свой гурт. И было такое впечатление, что, если в скот стрелять, он все равно будет продолжать разорять крыши домов.

   Коровенки, исхудалые, с маслено-блестящими женствен­ными глазами, от нервности странно -- по-собачьи -- поджав под себя хвосты, одна за другой, со скачущим сердцебиением побежали гуськом вдоль порядка крестьянских домов, искали раскрытых калиток, ворот и, ловко нырнув в них, мгновенно пря­тались в чужих сараях, конюшнях, темных углах, мечтая остаться там, пристать навсегда к любому оседлому хозяйству, лишь бы не идти дальше. И гонщикам приходилось поодиночке выкола­чивать их оттуда.

   Гонщики в бешенстве разрывались на части, не знали, что спасать: или крестьянские крыши, или государственных коров?

  -- Старики! -- обращались они изнемогающими от ус­талости голосами к бородатым мужикам. -- Чего же вы, ироды, не помогаете нам отгонять от ваших крыш быков! Ведь они рушат ваше добро!

  -- А какое вы имеете право гонять через селения такие огромаднейшие шайки скота? -- не двигаясь с места, сурово вопрошали пожилые мужики. -- Разве вам тут дорога, бесовы дети! Вон дорога для скота, вокруг села, а не тут!

  -- Мы у тебя не спрашиваем, где дорога! -- бранились гонщики и с криками продолжали бить палками своих живот­ных, отгоняя быков от соломенных крыш и выковыривая коров из чужих закутов.

  -- Не спрашиваешь?! -- гудели на гонщиков старики и собирались возмущенными кучками. -- Вот отобьем сейчас у вас всем народом десяток быков в нашу пользу, тогда будете знать, как не спрашивать, где дорога. Должны спрашивать!

  -- А ну попробуй отбей! Скотина Центры, клейменая, ка­зенная, не наша!

  -- Вот соберем народ и все равно отобьем! -- грозились мужики, делая вид, будто сговариваются между собой.

  -- Эй, бабы! -- кричали в другом месте гонщики. -- Чего раззявили рты! Закрывайте калитки! Не видите, что наши коро­вы забегают в ваши дворы, прячутся по закутам!

  -- А вам жалко? -- говорили бабы. -- Оставили бы нам по одной молошной на хозяйство!

   Во всех попутных селах и деревнях происходило одно и то же: мужики, бабы, дети высыпали на улицу, становились вдоль своих изб в картинный ряд, словно позируя перед фотографом, и неподвижно стояли так до тех пор, пока проходившие мимо гурты не исчезали из виду. Потом раздавались вздохи, начина­лись обсуждения...