И он во второй раз обеими руками поджал под себя фалды пальто и с наклоненной в землю головой еще немножко подъехал по скамье к даме.
Сердце его тревожно колотилось: "Тук-тук-тук"...
Перед ним встала нелегкая задача: придумать хороший и длинный разговор. Это было не то, что в конторе Центросоюза класть на счеты мертвые цифры, с утра до вечера считать чужие миллиарды!
-- Значит, вы, как и я, просто вышли подышать свежим воздухом?
-- Да, "воздухом".
Последнее слово дама произнесла с горькой иронией над собой и лихорадочно вздрогнула всем комочком.
-- Да-а... -- осторожно вздохнул Шурыгин, стараясь нащупать нужный тон. -- Такова-то наша жизнь...
-- А что, разве вы тоже недовольны своей жизнью? -- не сразу спросила дама с интересом.
И Шурыгин с радостью увидел, как она в первый раз повела на него одним глазом, блеснувшим из узенькой щелочки между теплой шапочкой и боа.
-- А разве можно быть довольным такой жизнью? -- искренно пожаловался он. -- Кажется, и здоровье у меня хорошее, и служба обеспечивающая, и квартира удобная... Только бы жить! Но на что мне все это, на что эти деньги, пайки, уважение сослуживцев, если у меня главного нет?
-- Что вы называете главным?
-- Главным?
Он подыскал нужные слова и сказал:
-- Главное в жизни -- это любовь. Взаимная любовь между мужчиной и женщиной.
-- Что же вы, неудачно женились, что ли?
-- В том то и дело, что я холост и никогда не был женат. Из глубины темного комочка вырвалась усмешка.
-- Все мужчины так говорят. Все мужчины "холосты". Шурыгин засуетился, начал расстегивать пальто.
-- Хотите, я свою трудовую книжку вам покажу?
-- Нет, нет, зачем, не надо. Предположим, что я вам верю. Дама немного помолчала.
-- Я только одного не понимаю, -- спустя минуту продолжала она. -- Вы жалуетесь на одиночество, на то, что вам некого любить, а между тем в Москве так много свободных женщин!
-- А как к ним подойти? -- всплеснул руками бухгалтер с горьким смешком. -- Вот взять меня: пока я набрался храбрости подсесть к вам, я в течение целых четырех часов безостановочно бегал по бульварам, сделав, таким образом, не менее двадцати пяти верст, дневной переход солдата действующей армии!
Сравнение с солдатом действующей армии понравилось даме, она рассмеялась и еще раз покосилась щелочкой между боа и шапочкой на Шурыгина.
-- И совсем напрасно проделывали вы такой трудный военный переход, -- сказала она. -- Надо было просто подойти ко мне, если вам этого хотелось. Я тут тоже давно сижу и вижу вас, как вы пролетаете мимо то туда, то сюда.
Шурыгин в знак удовольствия что-то такое промычал и в третий раз, свесив голову в землю, придвинулся к незнакомке, теперь уже вплотную, локоть к локтю.
-- Значит, вы ничего не имеете против того, что я сижу и разговариваю с вами?
-- Наоборот. Одна бы я скучала...
III
Они разговорились, и через пять минут двое незнакомых между собой людей, даже хорошо не видящих друг друга, ночью, в темноте, на улице, при двадцатиградусном морозе, чистосердечно открывали один перед другим свои души... Он погибает, если уже не погиб. Он в общем долгие годы, а, в частности, ежедневно, ищет и никак не может найти подходящую для себя женщину-друга. Как у голодного на уме только хлеб, хлеб и хлеб, так ему, холостяку, всегда мерещится только любовь и любовь... Она, оказалось, тоже погибает, если уже не погибла, но только от другой причины. Четыре года тому назад, вернее, даже пять, ее муж, врач, уехал за границу; первое время аккуратно высылал ей оттуда и деньги, и продовольственные американские посылки, а в последние полгода не шлет даже писем, и она не знает, что с ним, может быть, его уже и на свете нет.
-- Главное, жаль детей, -- говорила она. -- У меня двое детей, обе девочки: одной 6 лет, другой 10, старшая ходит учиться.
Услыхав про детей, Шурыгин от неожиданности опешил, однако в следующий момент сообразил, что это дела нисколько не портит, а скорее, наоборот, характеризует даму с положительной стороны.
-- У вас уже девочка 10 лет, а между тем вы сами так еще молоды, так хороши! -- взяв ее под руку, прижимался и прижимался он к ней, точно силился весь целиком вмяться ей в бок.
Дама, точно неживая, точно сделанная из тряпок кукла, совершенно равнодушная к его нежностям, продолжала выкладывать перед ним свои беды.
-- Поступить на службу мне не удается, это теперь так трудно. Продавать из вещей больше нечего: что можно было продать, все продала. Непроданным осталось только одно... но оно, кажется, сейчас очень дешево ценится.
-- Что именно? -- спросил Шурыгин, заволновавшись и страстно посапывая носом в ее дешевенькое желтое боа, от которого пахло псиной.
-- Разве вы не знаете что? -- ответила дама и, содрогнувшись под шубкой, раздельно и приподнято проговорила: -- Любовь. Непроданной у меня осталась только любовь.
-- Что ж, товарец ходкий! -- хихикнул Шурыгин, врываясь и врываясь страстным носом в боа дамы.