-- Но мне кажется, Никита Акимыч, что одного вашего желания быть "знакомым" со всеми недостаточно. Надо еще узнать, а они-то пожелают быть "знакомыми" с вами?
-- На этот вопрос, Зина, мне ответит ближайшее будущее, даже ближайшие дни, когда я со своей идеей выйду на улицу.
-- У меня еще один вопрос, Никита Акимыч. Еще одна мысль.
-- Пожалуйста, пожалуйста.
-- Я хотела сказать вам вот что. Вы еще не успели убедиться, чем оказалась бы для вас связь со мной, как уже кидаетесь к другой, сразу решив, что я не та, которая вам нужна!
Да, Зиночка, к сожалению, вы не та, не та! Доказательством этого может служить хотя бы то, что нашлась другая, один облик которой бесповоротно вытеснил вас из моей души. Да, признаться, и раньше, как только вы произнесли мне ваше "да", я сразу же почувствовал так хорошо знакомую мне тоску: "связан"!!! Связан, но с той ли? Наложил цепи на себя, на свою свободу, но те ли это цепи, самая тяжесть которых приятна? И являет ли собой она -- то есть вы, Зина, -- то предельное женское совершенство, о котором я так тщетно мечтаю всю свою многострадальную жизнь? Разве лучше нее -- то есть вас, Зина, -- никого в целом свете нет? И неужели эта и будет моей последней? А дальше? А дальше разве нет пути? Значит, всему, всему конец? Вам это понятно, Зина?
-- Понятно-то понятно...
Она апатично вздыхает.
Шибалин пытливо поглядывает на нее.
-- Но вам, конечно, Зиночка, нет оснований очень отчаиваться. Вы такая славная, такая интересная, вы так еще молоды, что у вас еще будут встречи с мужчинами более интересными, чем я...
-- Не успокаивайте, не успокаивайте, Никита Акимыч. Не надо.
В сторону, с беспредельным сожалением:
-- И что я наделала! И зачем я так скоро ему поверила? Зачем целый месяц так откровенничала с ним? Всю раскрыл, обнажил, разглядел и -- до свидания! Какой стыд! Стыд-то какой!
Шибалин, не сводя с нее искоса-настороженных глаз:
-- Успокойтесь, Зиночка, успокойтесь! Не расстраивайте себя.
Зина внезапно овладевает собой, выпрямляется, глядит тверже:
-- Не бойтесь, не разревусь...
Бросает на него новый -- чужой, насмешливый -- взгляд. Начинает нервно вздрагивать.
-- Не обижайтесь, если и я выскажу вам правду...
-- Наоборот, прошу!
-- Видите что, невзирая на ваши литературные заслуги, на ваш талант и на прочее такое, я никак не могу признать вас человеком... как бы это выразиться, чтобы вас не обидеть, -- ну, человеком нормальным, что ли... Вы очень, очень странный!..
Шибалин голосом философа-вещателя:
-- Писатель, одержимый верой в мировое значение то одной своей идеи, то другой, не может быть не странным.
Зина с более открытой враждебностью:
-- Можете придумывать какие угодно объяснения своим... ненормальностям, но поверят ли вам -- это еще вопрос!
Шибалин прежним приподнятым и вместе могущественным тоном философа-трагика:
-- Каждое утро, когда я просыпаюсь, я прежде всего говорю себе: "Я призван совершить великое". Какая женщина этому поверит? Какая женщина это поймет?
Зина:
-- Значит, мне сейчас уходить?
Шибалин, возвращаясь к печальной действительности, ласковее:
-- Выходит, что да, Зиночка. Чтобы не терзаться напрасно ни вам, ни мне.
-- Вам-то что!
-- Не говорите так, Зина!
-- Вы пойдете себе "знакомиться" с той, в сарафане.
-- Возможно, что я пойду.
У пианино уже в несколько голосов:
-- "Мужья и девы, легко отныне вам будет пару отыскать..."
Зина недружелюбным взглядом смотрит издали на комсомолку в сарафане.
-- И чего вы в ней такого нашли! Обыкновенная провинциалка, каких ходят по Москве тысячи! Вас прельщает то, что она хорошо поет?
-- Не знаю, Зина, не знаю. Может быть, и это. Сейчас в таких деталях мне трудно разобраться. Одно могу сказать: мне всегда сулил счастье именно такой тип девушки, с таким выражением глаз...
-- А может быть, вам нравится не тип этой девушки, а ее семнадцать лет?
-- Зина, в вас говорит раздражение, злость. Это нехорошо.
Зина привстает, гордо щурит глаза, подергивает губами. Смотрит вбок.
-- Ну вот что, товарищ Шибалин... Я ухожу, ухожу от вас навсегда... Но вы, пожалуйста, не возомните чего-нибудь лишнего... Не подумайте, что я увлеклась вами серьезно или что я безумно в вас влюблена... Нет! Это было у меня просто так, опыт, игра... И потом, мне хотелось поближе узнать, что вы за человек... Так что, пожалуйста, не подумайте, что я из-за любви к вам брошусь в Москва-реку... Пожалуйста, не подумайте! Прощайте...
Хочет сделать шаг, но еще на момент задерживается на месте. Вдруг со злобой, с приседаниями, с кривляниями, выкрикивает плачущим писком:
-- Не брошусь в Москва-реку, не брошусь, не брошусь!
Со сморщенным лицом убегает.
XVIII
Антон Сладкий вместо звонка резко хлопает в ладоши:
-- Товарищи! Тихо! Сейчас начнем! Участвуют все присутствующие в этом зале! Кто не спевался, тот все равно подтягивай, чтобы выходило погуще! Хор, становитесь потеснее! Пианино, давайте всем тон! Ну, тихо, начинаем.
Он дирижирует, остальные поют.
-- "Долой условности и предрассудки... Все блага жизни нам даны!"
Антон Сладкий и поет и кричит: