-- Какие там "мяса"! -- пренебрежительно щурил глаза Иван Семеныч на усталых, понурых животных. -- Сухари, сухари, а не быки. Кажется, не маленький, сам должен понимать, гляди: кожа да кости, а под кожей ничего нет, ни мяса, ни сала. Москва за такую говядину нам по шеям надает... Следующий!
Угодливое выражение на лице мужика внезапно сменялось колючим, злым.
-- Значит, берете только жирную? -- сделал он несколько размахивающих жестов руками, -- А куда же ее девать, тощую? Тощую, говорю, куда девать? И где их набраться для вас, жирных?
Фраза понравилась и другим мужикам.
-- Да! Да! -- вспыхнули в толпе возбужденные голоса. -- Куда ее девать, худую? Жирная у богатеев! А казна должна иметь сочувствие к бедному люду!
-- Да, да!.. Нет, нет!.. Не стращай!.. Мы-то знаем, что говорим!.. Это вы тут, втроем, может, не знаете, что говорите, а мы-то знаем... А мы разве чьи?.. Не советские?.. Одни вы советские?
Некоторые мужики после подобной перебранки, увидя, что напором ничего не возьмешь, пускались на откровенную лесть и, когда очередь доходила до них, почтительно здоровались с Иваном Семенычем за руку, сладенько, против желания, улыбались ему.
-- Как ваше здоровье, почтенный Иван Семеныч? -- уважительно потряс руку Ивану Семенычу бородатый мужик и захихикал: -- Как вам нравится наша местность, наш еремин-ский рынок? Давно приехамши?
-- Что-о? -- хмурился на льстеца уполномоченный и резко обрывал его разглагольствования: -- Сколько просишь за своих рябых?
-- За обоих? -- переводил глаза мгновенно отрезвевший мужик на пару своих пятнистых двойников. -- Чтобы долго не колготиться?
-- Да.
-- Дайте за пару три сотни, вот и поладим. Без колготы.
-- Далеко, брат. Далеко до трех сотен за этих быков.
-- Совсем не далеко, Иван Семеныч. Быки дюже веские, с большими жирами. Вам объяснять не приходится, вы лучше нас видите. Таких специалистов своего дела, как вы, тут больше не найтить.
-- Полторы сотни дам.
-- За обоих?
-- Да, за обоих. И ухожу.
-- Иван Семеныч! Стойте! Прибавьте еще чудок! Еще чудочек. Только потому, что вам хочу продать, вам! Такого специалиста, как вы...
По мере того как время приближалось к вечеру, мужики, мелкие продавцы собственной скотины, волновались все больше, заражая тревогой друг друга. И закупщикам все труднее становилось добиваться от них порядка, соблюдения очереди...
И напрасно счастливцы, наконец продавшие свою скотину, ,уходя, на радостях успокаивали остающихся:
-- Центра -- она и завтра будет брать!
Настроение создалось такое, что никакому утешению уже никто не верил.
А тут еще вдруг по базару пронесся слух, что некоторые уполномоченные, работающие на Москву, внезапно прекратили покупку: несколько раз приносили им сюда срочные телеграммы, несколько раз письмоносцы разыскивали их по базару.
-- Где тут Шевченко? Который из вас, закупщиков, Красов? А Смилянского никто не знает? Ему тоже из Москвы срочная! Кто тут уполномоченный Торсук?
Во всех телеграммах -- и к Шевченко, и к Красову, и к Смилянскому, и к Торсуку -- стояло всего только одно слово: "Мялка!" Это слово на языке деловых людей означало, что в Москве заминка с приемкой скота -- затоваривание, что там "тупо" берут скотину, уже не дают обусловленную цену.
Барышники бегали по базару растерянные, темные, свирепые. На лицах их всех было написано все то же уничтожающее слово: "Мялка"! Им, уже закупившим скот, угрожало разорение. И некоторые из них пытались было завести "частный разговор" с Иваном Семенычем как с наиболее крупным заготовителем, чтобы сбыть ему слишком поспешно накупленную ими скотину. Но обозленные мужики всякий раз с бранью гнали их прочь от него.
-- Иван Семеныч, чем шептаться с этими барышниками, ты лучше пойди моих калмыцких пестряков погляди! -- продирался не в очередь, и даже не замечая этого, совсем потерявший голову мужик,-- Вон она, моя пара, стоит -- голов тридцать пройдя! Кормленые! Быки с говядинкой! Получишь благодарность за них! Вспомнишь меня!
-- Соблюдай очередь! Когда этих голов тридцать пройду, тогда и твоих посмотрю!
...Едва стало темнеть, как на скотском базаре, на всей огромной его котловине, дружно задымились костры. Безветренным вечером целый лес змеевидных столбов белого дыма лениво засверлился от земли вверх, совсем как из широкого кратера дотлевающего вулкана.
Хозяева скотины варили в закопченных ведрах походную похлебку, устраиваясь на ночевку, не сходя с места, тут же на земле, вместе со своими животными.
И в резко похолодавшем вечернем воздухе к запахам свежего навоза все сильнее и сильнее примешивались привкусы и горьковатого дыма, и аппетитного варева на ужин.
А через какой-нибудь час или полтора огни костров один за другим начали гаснуть, и вялых спиралей белого дыма в воздухе становилось все меньше. И вскоре на всей площади базара, на месте недавнего шума наступила такая тишина, как будто здесь ничего не осталось живого. Спали и люди и скотина...
