И на бульварах, этих рынках любви, в числе бесконечного множества других, тайно покупающих и продающих любовь, бродят и бродят, мечутся и мечутся разрозненные одинокие фигуры бухгалтера из Центросоюза Шурыгина и жены доктора Валентины Константиновны. Они узнают друг друга издалека, они видят друг друга тут каждый день, но они никогда не встречаются. Они своим видом вызывают в сердце друг друга только тупую боль... Что-то когда-то было... Что-то когда-то могло быть... А теперь? Теперь она окончательно неподходящий для него человек, теперь она ходит по бульварам, и кто ей поверит, что она только ходит, а ему нужна женщина чистая, безупречная, верная, которая знала бы только его одного. А он для нее? Он для нее теперь тоже определенно не пара. Он все ночи напролет проводит на улицах, на бульварах, подходит к одной, к другой, и кто поручится, что он только подходит, а у нее дети, три девочки, старшая хорошо учится, и Валентину Константиновну спасет мужчина только порядочный, солидный, которому можно поверить и который смог бы жить только с одной.
И оба они ищут, усиленно ищут.
Сумерки...
Вечер...
Ночь...
-- Толстый! Зря не идешь со мной. Такой, как я, не найтить.
ПУТЬ К ЖЕНЩИНЕ
Часть первая
I
Через весь зал протянуты два гигантских матерчатых плаката. На одном написано: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" На другом: "Галоши снимать обязательно!"
Зал от края до края заставлен столиками. Ресторан не ресторан, пивная не пивная, с первого взгляда не поймешь что.
Вокруг каждого столика -- за стаканами чая, за бутылками пива, перед шашечными-шахматными досками, над раскрытыми журналами, газетами -- сидят тесными группами люди самой разнообразной, самой неожиданной внешности.
Частная беседа этих групп время от времени переходит в общий крикливый спор, в котором принимает участие весь зал.
Вот все посетители зала вдруг обращают пышущие удовольствием лица в одну сторону, неистово аплодируют, стучат в пол ногами, стульями, бренчат стаканами, бутылками, кричат, кого-то вызывают.
-- Браво! Браво!
-- Шибалин, браво!
-- Никита Шибалин!
-- Вот так ши-ба-нул!
-- Это по-нашему, по-большевистскому!
-- Товарищ, скажите, вы не знаете, Шибалин коммунист?
-- Нет. Он левее коммунистов. Коммунисты стоят на месте. А он вон куда хватанул.
-- Да. Можно сказать, шарапнул по всему старому миру. По самой головке.
Наконец тот, кого так усиленно вызывают, поднимается из-за своего столика, показывается публике всей фигурой, немножко польщенно, немножко смущенно улыбается.
Рукоплескания крутой волной вдруг забирают в гору, в гору... Крики усиливаются...
Какой-то остроглазый юноша вскакивает со стула и, зачем-то показывая пальцем на Шибалина, радостно взвизгивает:
-- Вот он!
И сейчас же садится, раскатываясь мелким, довольным желудочным хохотом.
В то же время в другом углу зала истерический, почти кликушеский вопль женщины:
-- Шибалин, спасибо вам!
Шибалин, крепко сложенный мужчина, с пристальным, чуточку исподлобья, несуетливым взглядом, стоит среди битком набитого зала, кланяется аплодирующим в одну сторону, другую, третью, потом снова садится за свой столик, тонет в море других вертлявых, беспокойных голов.
Прежняя женщина, в черной бархатной тюбетейке, в длиннополом мужском пиджаке с горизонтальными плечами, Анна Новая, все время что-то записывающая в тетрадку, привстает, бледнеет, нервно кричит из своего дальнего угла:
-- Пусть Шибалин выйдет на кафедру! А то многим ничего не слыхать!
-- На кафедру! На кафедру! -- с непонятным весельем подхватывает весь зал. -- На кафедру! Ха-ха-ха!
Шибалин встает, упирается ладонями в столик, смотрит на всех, терпеливо ждет, когда смолкнут.
-- Товарищи! Зачем? -- в недоумении пожимает он плечами, когда зал утихает. -- Зачем непременно на кафедру? Можно и отсюда! Ведь здесь не лекционный зал, а всего только наш клуб. И то, что я вам сейчас излагал, вовсе не доклад, а просто так, несколько личных моих мыслей по надоевшему всем половому вопросу.
-- На ка-фед-ру!.. -- тягучими голосами взывает зал, требовательно и дружно. -- На ка-фед-ру!..
Шибалин зажимает уши, улыбается, машет залу рукой, что сдается, неторопливой своей поступью шагает между столиками, идет среди множества устремленных на него восторженных взглядов, направляется в самый конец зала, увесисто взбирается там по трем ступенькам на кафедру, берется сильными руками за ее крышку, точно пробует прочность.
-- Если так, -- обращается он ко всем уже оттуда и зоркими своими глазами посматривает с высоты трех ступеней вниз, -- если так, тогда давайте выберем председателя что ли...
-- Данилова! -- еще не дав ему договорить, выпаливает в воздух прежний торопливый, азартный. И все собрание мужественным воем басит:
-- Да-ни-ло-ва!.. Да-ни-ло-ва!..
