-- Это же поэзия! Это не политика! А в политике мы, может, в сто раз левей тебя!
Антон Сладкий опять усмиряет его. Антон Смелый продолжает разбирать написанное на бумажке:
-- "Пусть бьется радость в звенящем свете, в морях воздушных голубых". Вот так так! -- Читает во второй раз, потом спрашивает: -- Что за галиматья? Этот набор слов, по-вашему, тоже поэзия? Товарищи, кто из вас видал, как "бьется радость"? Никто не видал? А раз вещи никто никогда не видал, значит, она не существует реально, это абстракция, мистика! Надо быть более последовательными материалистами даже и в стихах! Или: "в звенящем свете"... А это что за открытие? У людей нормальных свет светит, а у вас звенит? Если у вас уже начинает свет звенеть, тогда, товарищи, вы меня извините, вам надо лечиться. И еще: "в морях воздушных голубых". Вот классическая околесица! Море прежде всего -- вода, а как может быть вода воздушной, об этом нужно спросить у авторов этих строчек...
Нетерпеливый выкрик:
-- Антон Смелый, брось волынить! За ним второй:
-- Это же буза! Третий:
-- Ни черта, песня хороша, и так сойдет! Давай-ка лучше споем поскорее, пока не разошлись по домам!
Весь зал:
-- Петь! Петь!
Зал шумит, Сладкий звонит. Смелый кричит:
-- Товарищи, я имею право высказаться или нет? Товарищи, я товарищ или нет? Товарищи, вы товарищи или нет? Если вы, товарищи, -- товарищи, и я, товарищи, -- товарищ, тогда разрешите мне, товарищи, высказать мое соображение до конца!
Зал насмешливо:
-- Просим! Просим!
Антон Смелый:
-- Товарищи, я не поэт! Как вам известно, я критик! Скоро выйдет полное собрание моих критических сочинений в семи томах на хорошей бумаге...
Возглас с места:
-- А это нам не интересно, что у тебя выйдет! Может быть, у тебя жена скоро родит, ты и об этом будешь нам с трибуны рассказывать?
Весь зал со смехом:
-- Да! Да! Ближе к делу! Не размазывай очень! Не рассусоливай! Кончай скорей, раз тебя слушают!
Антон Смелый, красный, несколько посрамленный, прячет лицо в бумажку, читает:
-- "Из тьмы развалин к сиянию далей, к манящей нови мы идем..." Первая половина стиха хороша, даже очень хороша. Действительно, товарищи, откуда мы пришли, как не из "тьмы развалин"! Надо было только прибавить, что все разваленные здания мы быстро восстанавливаем, упомянуть для примера хотя бы про постройку московского почтамта в Газетном переулке. А вот вторая половина стиха слаба, загадочна, полна тумана, мистики, поповства. На самом деле, товарищи, что такое "сияние далей" или "манящая новь"? Что за шарада? К чему эти ребусы, почему не сказать прямо, чего хочешь! Поэтому я предлагаю внести в этот стих такую поправку: вместо "к манящей нови" написать "к советской нови".
Голоса:
-- Правильно! Согласны! Петь!
Антон Смелый громко, ко всему залу:
-- Товарищи! Кто не согласен с моей поправкой, поднимите руку!
Смотрит.
Никто не поднимает.
Он:
-- Принята единогласно!
Отходит в сторону, с удовлетворенным лицом садится. Поднимается Антон Сладкий:
-- Товарищи, теперь эти стихи надо переложить на музыку! Думаю, лучше мотива нам не найти, как этот, знаете: "Мы кузнецы... страны рабочей... мы только лучшего хотим!.. И ведь недаром... мы тратим силы... недаром молотом стучим!"
Весь зал весело:
-- Так! Так! Хорошо!
И тотчас же в нескольких местах пробуют напевать:
-- "Долой условности... и предрассудки"...
Антон Сладкий:
-- Но предварительно давайте споемся по голосам! У кого какой голос? Марш к пианино!
Шумной толпой все маршируют к пианино, располагаются в красивый своей беспорядочностью полукруг, разбиваются по голосам, приступают к разучиванию своих партий.
Зал наполняется негромкими звуками пианино, заглушающими друг друга голосами, обрывками слов, криками: "Начинаем сначала"...
Одни басы сочно, густо, хмельно, покаянно:
-- "Тысячелетья мы врали, врали"...
Одни тенора в другом месте женственно, воздушно, в стройном полете:
-- "Все люди братья на всей планете"...
Одни сопрано, сверкающие, звенящие, как хрусталь: - "Пусть бьется радость в звенящем свете"...
XVII
Вдруг Зина наклоняется к Шибалину, испуганными глазами пристально всматривается в его лицо.
-- Никита Акимыч, что с тобой? Шибалин безучастно:
-- Ничего...
Зина жадно читает по его лицу, как по книге:
-- Ты чем-то расстроен... Ты угнетен... Ты страшно подавлен... Но скажи чем? Что случилось?
Шибалин молчит, медленно отворачивает лицо в сторону.
-- Никита Акимыч, но только не обманывать! Ты ведь обещал с сегодняшнего дня не лгать ни одной женщине! Обещал начать с меня! И вот тебе первый экзамен: смотри мне прямо в глаза и говори всю правду!
Шибалин поднимает на нее глаза, глядит как сквозь сон.
-- Что же тебе говорить, Зина?
-- Ты стал совсем другой, я тебя не узнаю. Сознайся, в тебе что-то произошло? Да?
Шибалин с тихим трагизмом:
-- Да...
-- Какая-то глубокая внутренняя перемена?
-- Да...
-- В твоем сердце, сердце, сердце?
-- Да...
-- Тебе... уже... нравится... другая, другая? Ну говори же, говори!
Шибалин едва слышно:
-- Да...
Зина крепко держится руками за стол: на момент закрывает глаза, точно в состоянии головокружения.
