Мужик как раз вылизывал пустую чашку. Но, услышав мои слова, вздрогнул от неожиданности.
— А что это значит? — недоверчиво спросил он.
— Семен?
— Ну да…
Я задумался, ведь был период, когда я увлекался значениями, что были вложены в имена, и смыслы некоторых имен хорошо помнил.
— Сеющий. Тот, кто в земле копается, чтобы выросло что-то живое, — я улыбнулся. — Может, хоть ты вырастешь в этой гнили.
Сосед помолчал, явно заколебавшись. Чашку, начисто вылизанную, отставил.
— Такое необычное имя, я так хотел всегда имя! Но ведь… — он запнулся и медленно покачал головой. — Сбившиеся лишены прав на имя.
— Так мы никому не скажем про это, — сказал я. И, не глядя, бросил в темноту, понимая, что меня наверняка слушают и остальные, больно тема была поднята щепетильная. — Да, соседи?
Ответа не последовало, но никто и не протестовал. Я хоть и не видел глаз, но чувствовал что, все смотрят на меня выпученными глазами в полной тишине барака.
Так смотрят маленькие дети, когда звучат «запретные» темы. Вот и тема имен среди сбившихся была запретной. А все, что запретно, обязательно вызывает внутри жгучее любопытство — и страх. Посмотрим, какое чувство перевесит у мужиков. Если так разобраться, то жить без имени много лет… да это чокнуться можно!
И, пожалуй, теперь я отчетливо почувствовал, что холода в тишине грязного барака стало меньше.
Сосед растерянно кивнул, почти незаметно.
— Я… я… согласен, — просиял он.
— Значит, будешь Семен, — хмыкнул я.
— Я тоже хочу имя… — вдруг сказал кто-то из темноты.
— И я, — тотчас откликнулся другой.
Передо мной из темноты проявились настороженные, но заинтересованные лица сбившихся. Сейчас они смотрели на меня с какой-то надеждой.
Я обвел взглядом тех, кто заинтересовался.
— Хорошо, мужики, не вопрос. Но помните, что имя… — я задумался, пытаясь подобрать нужные слова.
Для них это важно, а значит, и я должен выдержать момент и… не продешевить.
— Если берешь имя и носишь, то значит — держишься за смысл, который в него вложен. Уверены, что имена вам нужны и вы готовы взять на себя ответственность?
Помолчали.
Потом подошел первый. Малый, с быстрыми пальцами и глазами, в которых была тоска, как у бездомной собаки.
— Готов я, — сбивчиво прошептал он.
Я смерил его взглядом с головы до пят. Имена следовало давать не просто так — если первое выскочило из меня будто бы само, то теперь я действительно хотел, что в слова был вложен смысл. Чтобы имя отражало характер человека… так что подумать было над чем.
— Трофимом будешь? — наконец, спросил я, перебрав в голове имена.
— Почему?.. — прошелестел сбившийся в тишине.
— Потому что у нас, на старой Земле, Трофимами звали тех, кто кормил. Кто подбирал, делил, даже если самому не хватает.
Я хорошо помнил, что этот, самый молодой сбившийся в бараке, был первым, кто решился взять рис после драки. После моих слов. Взял ровно столько, чтобы остальной рис можно было поделить между остальными.
Трофим закивал, глаза вспыхнули от счастья.
— Я-я теперь Т-трофим, — прошептал он сам себе, на глазах блеснули слезы.
Подошел еще один мужик. Плечи прямые, губы сжаты. Ладонь, в которой еще недавно была заточка, то ли бережно, то ли боязливо прижата к груди. Нет, обошлось всё-таки без перелома, но вывих суставов был сильный. Надо наложить ему компресс, чтобы быстрее вернулся в строй.
— Ты будешь Павел, — сказал я, чуть подумав. — Был такой один, сначала хотел убивать всех налево и направо, а потом мозги на место встали. И он отдал свою жизнь за других.
Новоявленный Павел аж сглотнул и улыбнулся кончиками губ. Я поймал себя на мимолетной мысли — как мало порой надо человеку, чтобы обрести надежду. Я давал этим людям, наконец, обрести себя. Если до того они словно бы сбились с пути и безнадёжно заплутали, то теперь снова обретали дорогу.
Имя стало своего рода светом в конце тоннеля. Длинного тоннеля, по которому они станут шагать.
— А можно и мне имя?..
— И мне…
Мужики охотно вставали с нар, выстраивались в очередь, чтобы услышать какое имя я им дам. Некоторые отводили глаза. Иные, наоборот, смотрели в упор. Они не улыбались, но были по настоящему счастливы. Как будто я давал им не имя, а право дышать.
Имя, которого у них никогда не было, воспринималось сбившимися, как отклонение от привычной нормы. Как нечто, что возвращало смысл в их безликую жизнь. Я не ждал такого, но совершенно точно готов был одарить их этим самым смыслом.
Через каких-то полчаса я дал каждому мужику в бараке личное имя.
А потом понял, что теперь эта дыра — не просто отсек для сбившихся. Барак стал местом, где впервые за много лет человек снова стал человеком.
В следующий час из помещения исчезла привычная тишина. Новоявленные Семены, Павлы, Трофимы и прочие переговаривались друг с другом. Подчеркнуто обращались один к другому по именам, даже тогда, когда это было не нужно. Они словно не верили в то, что происходит, поэтому повторяли свои имена десятки и сотни раз.