Яско невольно проникся к новобранцу с крестиком на шее уважением. Вспомнил историю, рассказанную ему приятелем, таким же, как и он, мичманом. Только служит этот мичман далеко на востоке, в плавсоставе Тихоокеанского флота.
Родители у Васи Китобоя, как звали-величали приятеля, – коренные киевляне. Приехал Вася однажды к ним в отпуск с дальневосточными подарками, с икрой и балыком рыбы-красницы, посидел с предками, повечерял, попотчевал дальневосточными побасенками про китов, на которых в Америку перевозят через океан автомобили, слонов и железнодорожные вагоны. Иначе нельзя, потому что на сухогрузах слонов сильно укачивает, а груз может смыть их в воду. Ещё рассказывал про рыбу фугу, самую красивую и самую ядовитую среди всех морей, океанов, утром отвез предков на фазенду, как они называли сараюшку, поставленную на шести сотках, выделенных им заводом «Арсенал», где они работали, и на следующий день вернулся домой. Дома походил по квартире, пооглядывался малость, давно все-таки в ней не был, отвык, увы. Потом подогрел себе обед, сел за стол. Вдруг звонок в дверь. Пронзительный, длинный. В Киеве раньше в двери так не звонили.
– Интересно, кого же это принесло? – Выдернул из-за тельняшки салфетку, бросил на стол. Звонок был неприятным – очень уж настойчивый.
Открыл дверь и отшатнулся назад – перед ним стояли трое дюжих мужиков с квадратными подбородками. В руках держали пистолеты. От чёрных холодных зрачков пистолетов даже под мышками что-то заскребло. Но тем не менее спросил:
– Вам кого? – Отметил, что голос его все-таки не дрогнул, хотя перед чёрными стволами, наверное, должен был дрогнуть.
– Тебя, – ответил старший из тройки, он стоял посередине.
– Зачем?
– Вопросы здесь задаем мы, а не ты, понятно? – старший приподнял пистолет. – Пошли!
Дальневосточный мичман хотел спросить, кто эти гости и куда это «пошли», на какую Кудыкину гору, но вовремя сообразил, что этого лучше не делать, любой вопрос, даже слово любое сработает против него, в результате в голове может образоваться дырка от пистолетной рукояти, поэтому проговорил покорно:
– Сейчас, я только куртку возьму.
– Пошли, пошли! Никаких курток!
Раз «никаких курток» – значит «никаких курток»; он нащупал в кармане ключи от квартиры, хлопнул дверью, защёлкивая автоматический замок, и как был в старой тельняшке, с дырками под мышками, в домашних тапочках (хорошо, что они были кожаные, на резиновом ходу, как туфли), поспешил по лестнице вниз, сопровождаемый тремя вооруженными людьми.
Похоже, ситуация, в которую он попал, ландышами не пахнет, вряд ли ему сегодня будут преподносить цветы и произносить слова, соответствующие торжественному моменту, а ведь он сегодня решил пройтись по Киеву и посмотреть места своего детства, а заодно попить где-нибудь холодного пива, доставить себе удовольствие. Но вместо этого под тремя пистолетами отправляется неведомо куда. Вот ведь дела какие…
У подъезда стояли две машины. Как и положено – чёрные, только не «Волги», а заморские иномарки, чистенькие, вымытые.
Именно иномарки подсказывали ему, что имеет он дело не с суровыми органами, не с представителями властей, а с бандитами. Хотел спросить у предводителя, не перепутали ли его с кем-нибудь из знакомых киевлян, которых ожидала такая честь – конвой с тремя стволами, но и на этот раз смолчал, поскольку понимал: ребята эти цикаться не будут. Поэтому из трамвая лучше не высовываться.
Его засунули в середину здоровенной иномарки, велели повесить на рот замок, и чем тяжелее этот замок будет, тем лучше, и машина двинулась по тихой тенистой киевской улице.
Мичман нагнулся, посмотрел на свои ноги, с которых тапочки соскальзывали – не держались, хотя и были растоптанные, старые, но что было, то было. Хотел нагнуться, поправить, но сдержал себя: не надо этого делать, иначе пистолетом врежут по затылку.
Он понимал, что история эта может закончиться плохо – изрубят его в капусту и по шматку выбросят в сухую крапиву на каком-нибудь грязном пустыре. Всего выбросят, ничего не оставят, даже куска волос, выдранного, извините, из задницы. Грустно ему было сделалось, если не хуже, чем просто грустно.
Жаль, что он не знает молитв, не удосужился выучить, хотя время было, и нужда в молитвах была и ранее. Но не получалось, не выучил ни одной молитвы. А ведь бабушка, например, когда-то ставила его рядом с собой перед иконой и читала молитвы. Внука заставляла креститься, и он послушно это делал. Одна молитва ему особенно нравилась, хотя формулу «нравится – не нравится» применять здесь просто глупо: ну, разве может молитва не нравиться? Это же молитва, её обсуждать нельзя, её надо читать перед иконой вслух… Можно читать и про себя – Бог её обязательно услышит, можно и в галдящей толпе людей, без иконы – молитва все равно дойдет куда надо.
