Лирин вернулся к ним; лицо у него было встревоженное.
— Ну что? — спросила Хесина, стараясь говорить весело. — Что ты думаешь? Мы выбросили королеву или башню?
— Ни то ни другое.
— Да? И что же мы выбросили?
— Точно не знаю, — сказал он и бросил взгляд через плечо. — Пару и тройку, наверное. Пойдем домой.
Тьен сконфуженно почесал голову, но Каладин ощутил всю тяжесть этих слов. «Башня» — это три пары в игре под названием шеелом. Королева — три тройки. Первая комбинация означала немедленный проигрыш, вторая — немедленную победу.
Но пара и тройка — это «мясник». Победа или проигрыш зависели от следующих бросков.
И, что важнее, от бросков остальных участников игры.
«Я находился в темном монастырском зале, — читала высокая и пухленькая Литима, стоя у пюпитра, на котором лежала открытая книга, — его дальние углы, куда не доставал свет, были словно залиты темной краской. Я сидел на полу, думая об этой тьме, о Незримом. Я не мог со всей уверенностью утверждать, будто знаю, что таится в ночи. Я предполагал, что там стены, толстые и крепкие, но как я мог это знать, не видя? Когда все сокрыто, что может человек считать Истиной?»
Литима, облаченная в фиолетовое шелковое платье с желтой окантовкой, являлась одной из письмоводительниц Далинара. Она читала великому князю, а тот разглядывал карты на стене своей гостиной. Комната была обставлена резной деревянной мебелью и украшена отличными ткаными коврами, привезенными из самого Марата. Блики от бриллиантовых сфер люстр играли в гранях хрустального графина с послеполуденным вином — оранжевым, не способным опьянить.
— «Пламя свечей. — Литима читала отрывок из „Пути королей“, того самого экземпляра, что некогда принадлежал Гавилару. — С десяток свечей догорали на полке передо мною. Каждый мой вздох заставлял их трепетать. Для них я был уродливым чудовищем, способным лишь пугать и разрушать. И все-таки, если бы я случайно оказался слишком близко, они бы уничтожили меня. Мое невидимое дыхание — ритм всей моей жизни, мои вдохи и выдохи, — могло с легкостью их прикончить, но мои пальцы не в состоянии сделать то же самое, не расплатившись болью».
Далинар в задумчивости крутил в пальцах перстень-печатку — сапфир с вырезанной на нем глифпарой «Холин». Рядом стоял Ренарин, в синем сюртуке с серебряной отделкой, с золотыми узлами на плечах, которые отмечали его статус принца. Адолина не было. Они с Далинаром старательно избегали друг друга после ссоры в Галерее.
— «И в мгновение покоя я понял, — читала Литима, — эти огоньки свечей походили на людей. Такие хрупкие. Такие смертоносные. Если их не трогать, они дают свет и тепло. Впав в неистовство, уничтожат те самые вещи, которые должны освещать. Они — зародыши пожаров, и в каждом сокрыто семя столь мощной разрушительной силы, что она могла бы превращать в развалины города и вынуждать королей вставать на колени. Много лет спустя я мысленно возвращался к тому спокойному, тихому вечеру, когда мне довелось глядеть на ряды живых огней. И я понимал. Присягающий тебе на верность наполняет тебя сиянием, точно самосвет, и жутким образом позволяет уничтожить не только самого себя, но и все, что ему дорого».
Литима замолчала. Это был конец отрывка.
— Светлость Литима, благодарю вас, — произнес Далинар. — На сегодня хватит.
Женщина склонила голову в знак уважения. Оставив книгу на пюпитре, она взмахом руки велела юной ученице следовать за собой, и они удалились.
Этот отрывок особенно полюбился Далинару. Слушая его, великий князь успокаивался. Кто-то другой знал, кто-то другой в стародавние времена понял, что он чувствовал. Но сегодня обычное утешение не пришло. Он лишь вспомнил про доводы Адолина. Сын не сказал того, о чем Далинар уже не подумал бы, но, услышав то же самое из уст человека, которому верил, он почувствовал, как мир зашатался. Великий князь вдруг осознал, что смотрит на карты, скопированные с тех, что висели в Галерее. Их воссоздал королевский картограф Исасик Шулин.
Что, если видения и впрямь лишь результат душевной болезни? Он частенько тосковал по славным дням из прошлого Алеткара. Может, это просто его подсознательное желание стать героем, попытка оправдаться за упорное стремление к цели?
Тревожные мысли. Если присмотреться, эти фантомные приказы «объединить» весьма смахивали на то, что провозгласила Иерократия пять веков назад, попытавшись покорить весь мир.
