Хлеб приобрели в тайленской пекарне, и это означало, что он был пышным и коричневым. А поскольку Кабзал был ревнителем, не имело значения, что варенье считалось женской едой, – они могл и им насладиться вместе. Шаллан следила, как он режет хлеб. В услужении у ее отца были сплошь строгие престарелые ревнители, мужчины и женщины с суровыми взглядами, не терпевшие детских шалостей. Она и не думала, что религиозные ордена могут привлекать молодых людей вроде Кабзала.
На протяжении последних недель она не раз ловила себя на таких мыслях о нем, которых следовало бы избегать.
– Думала ли ты о том, – спросил он, – какое мнение могут составить люди о тебе, узнав про любовь к варенью из симники?
– Не думала, что предпочтения в вареньях столь важны.
– Кое-кто изучал этот вопрос, – пояснил Кабзал, намазывая на ломоть хлеба толстый слой красного варенья и вручая ей. – В Паланеуме нетрудно обнаружить какую-нибудь странную книгу. Представляется весьма вероятным, что все в нашем мире уже хотя бы один раз подверглось изучению.
– Хм… и что там сказано про варенье из симники?
– Согласно «Вкусовым предпочтениям и личностям» – да, это настоящая книга, и она на самом деле так называется, – любовь к симнике указывает на личность импульсивную, расположенную к спонтанным поступкам. А еще на склонность к…
Тут в лоб ревнителю врезался скомканный листок бумаги, и Кабзал умолк, моргая.
– Прошу прощения, – сказала Шаллан. – Это вышло само собой. Наверное, дело в моей импульсивности и спонтанности.
Он улыбнулся:
– Ты не согласна с выводами?
– Не знаю. – Она пожала плечами. – Мне говорили, что о моем характере можно судить, опираясь на день моего появления на свет, на расположение Шрама Тальна в мой седьмой день рождения, а также на нумерологические экстраполяции десятой глифовой парадигмы. Но я думаю, что люди намного сложнее, чем все это.
– Люди сложнее нумерологической экстраполяции десятой глифовой парадигмы? – переспросил Кабзал, намазывая вареньем кусок хлеба для себя. – Неудивительно, что мне так трудно понять женщин.
– Очень смешно. Но ведь мы и в самом деле представляем собой нечто большее, чем совокупность черт характера. Я спонтанна? Иногда. В частности, этим можно объяснить то, как я ринулась за Ясной, чтобы стать ее ученицей. Но перед этим я семнадцать лет была настолько далека от спонтанности, насколько это вообще возможно. Во многих ситуациях – если меня поощрить – мой язык весьма спонтанен, но к действиям это относится редко. Мы все иногда спонтанны, а иногда – сдержанны.
– Итак, ты утверждаешь, что книга правдива. Она говорит, что ты спонтанна; временами ты бываешь спонтанной. Следовательно, все верно.
– Если так рассуждать, то же самое можно сказать о любом человеке.
– Точность – сто процентов!
– Ну, не сто процентов, – возразила Шаллан, откусывая еще кусочек сладкого и пышного хлеба. – Как уже было отмечено, Ясна ненавидит все разновидности варенья, какие только есть.
– О да, в варенье она тоже еретичка. Ее душа в большей опасности, чем я полагал.
Кабзал широко улыбнулся и надкусил хлеб.
– В самом деле, – согласилась Шаллан. – И что еще твоя книга говорит про меня и про половину человечества в связи с тем, что мы так любим еду, в которой слишком много сахара?
– Ну, любовь к симнике также указывает на любовь к простору.
– Ах, простор… – проговорила Шаллан. – Я как-то посетила это мифическое место. Это было так давно, что я почти все забыла. Скажи, солнце все еще светит или это осталось лишь в моих воспоминаниях?
– Неужели все так плохо?
– Ясна просто одержима пылью. Похоже, она благоденствует среди пыли, питается ею, как чуллы питаются камнепочками.
– А ты, Шаллан? Чем же питаешься ты?
– Углем.
Он поначалу смутился, потом посмотрел на ее альбом:
– О да. Я был удивлен, как быстро твое имя и рисунки распространились по всему Конклаву.
Шаллан доела хлеб и вытерла руки влажным полотенцем, также принесенным Кабзалом.
– Тебя послушать, так я похожа на болезнь. – Она провела пальцем по волосам и скривилась. – У меня волосы цвета сыпи, верно?
– Чушь, – отрезал он. – Не следует такое говорить, светлость. Это неуважительно.
– Ко мне?
– Нет. К Всемогущему, который сотворил тебя.
– Он сотворил и кремлецов. Не говоря уже о сыпи и болезнях. Так что подобное сравнение на самом деле честь.
– Светлость, такая логика мне непонятна. Поскольку Он создал все живое и неживое, сравнения бессмысленны.
– Как и твои «Вкусовые предпочтения», не так ли?
– Резонно.
– Походить на болезнь – не самое страшное, – задумчиво заметила она. – Когда ты болен, это значит, что ты живой. Ты должен бороться за то, чем обладаешь. Когда ты заболеваешь, прежняя обычная жизнь кажется чудесной.
– А не лучше ли походить, допустим, на эйфорию? Приносить тем, кого настигаешь, приятные ощущения и радость?
– Эйфория проходит. Она обычно кратка, так что мы куда больше времени проводим в тоске о ней, чем испытывая ее. – Девушка вздохнула. – Ну вот, смотри, что мы натворили. Теперь я в депрессии. По крайней мере, в таком состоянии учеба покажется мне более увлекательной.
Он бросил хмурый взгляд на книги:
