Некоторое время Бруно молчал, раздумчиво трогая пальцем волдырь на языке. Эркенберт следил за ним с возрастающим интересом. Они уже несколько раз затрагивали эту тему, но Эркенберт никак не мог понять, почему Бруно держится так уверенно и так уверенно задает вопросы. Действительно, встречались кое-какие странности в Евангелиях от Иоанна и от Никодима. Но в деле Святого Грааля не существовало и следа таких серьезных современных свидетельств, которые были в деле о Святом Копье. Копьем еще на живой человеческой памяти владел Карл Великий. Не было и ничего похожего на письмо центуриона, которое Эркенберт видел собственными глазами. Дьякон уже успел заподозрить, что Бруно что-то скрывает.
– Как ты производишь от graduate «блюдо» или «чашу»? – спросил наконец Бруно.
– Сначала берем gradus, что значит, э-э, «переход», – ответил Эркенберт. – Значит, это перемена блюд во время обеда, то, на чем подается другая еда.
– Но gradus не означает никакого проклятого «перехода»! – рявкнул Бруно. – Это только ты так говоришь. А на самом деле он означает проклятую ступень. То, на что ступают. A graduate – это что-то, на чем много ступенек. И мы с тобой называем эту штуку одинаково, говорим ли мы по-английски или по-немецки. В обоих языках это слово звучит одинаково, я проверял. И ты знаешь, что это такое! Это проклятая…
– Лестница, – холодно и отрешенно договорил Эркенберт. Наконец-то он понял, к чему клонит его повелитель.
– Лесенка. Вроде той, которую сам-знаешь-кто носит на шее.
– Но как она могла стать священной реликвией? Сравниться с чашей, что была на Тайной Вечере?
– А ты никогда не задумывался, – спросил Бруно, откидываясь на своем походном стуле, – что произошло после Распятия?
Эркенберт молча покачал головой.
– Что ж, ведь римляне не взяли тело, правильно? Я полагаю, что мой предок Лонгинус, – Эркенберт про себя отметил, что Лонгинус превратился уже в предка Бруно, – повел воинов в казармы, скажем, с восхищением любуясь своим копьем. Но тело, тело Господа нашего… ну да, ты только что сам сказал, оно было отдано евреям. Его приверженцам, а не тем, кто распял Его. Но если хочешь узнать, что было дальше, тебе нужно обратиться к иудеям. Не к римлянам, они ушли в казармы, не к христианам, они все попрятались. И как по-твоему, что иудеи первым делом сделали?
Эркенберт безмолвно покачал головой. У него появилось ощущение, что он присутствует при чем-то ужасающем, тянущемся из прошлого, из прошлой жизни Бруно, дальше, в будущее. Он не имел ни малейшего представления, что это.
Бруно налил из кувшина вино в два больших кубка и подтолкнул один к Эркенберту.
– От этой говорильни во рту пересыхает, – заметил он, и на его лице еще раз появилась его неожиданно добродушная и дружелюбная улыбка. – Так вот, ты когда-нибудь всерьез задумывался о том, как на самом деле распять человека? И как снять его с креста? А?
Шеф лежал в своем гамаке, подвешенном между бортом и башней носовой катапульты. Легкий бриз смягчал жар, все еще поднимающийся от деревянных палуб, а корабль тихо покачивался на почти неподвижной воде. Остальные семьдесят моряков тоже спали вокруг, кто в гамаках, кто – развалившись на палубе. Звезды сверкали над ними в небе такой глубины, какую они никогда не видели прежде.
