Он хитро взглянул на меня, сморщив нос.
— Она закрыта. С помощью реле Шлеммельмайера. Я думаю слово — и дверь открывается. Без этого никто не может зайти. Даже президент университета. Даже уборщик.
Я пришел в возбуждение.
— Дядя Отто! Мысленный замок может принести вам…
— Ха! Я должен продать патент, чтобы кто-нибудь разбогател? После прошлого вечера? Никогда. Я сам богатым стану.
Вот каков мой дядя Отто. Он не из тех, с кем приходится долго спорить, прежде чем они увидят свет. Ч ним вы знаете, что он никогда света не увидит.
Поэтому я сменил тему. Я сказал:
— А машина времени?
Дядя Отто на фут выше меня, на тридцать фунтов тяжелее и силен, как бык. Приходится ограничивать свое участие в споре, иначе посинеешь.
Я посинел соответственно.
Он сказал:
— Шшш!
Я его уже понял.
Он выпустил меня и сказал:
— Никто не знает о проекте Х. — И повторил подчеркнуто: — Проект Х. Понял?
Я кивнул. Говорить я не мог, гортань приходит в себя медленно.
Он сказал:
— Я не прошу тебя на слово мне верить. Я буду тебе демонстрировать.
Я старался держаться поближе к двери.
Он сказал:
— У тебя есть бумажка с твоим почерком?
Я порылся во внутреннем кармане жилета. Там у меня заметки для возможного письма возможного клиента когда-нибудь в будущем.
Дядя Отто сказал:
— Не показывай мне. Просто порви. На маленькие кусочки порви и кусочки в мензурку положи.
Я разорвал листок на сто двадцать восемь частей.
Он задумчиво посмотрел на них и начал нажимать кнопки на… ну, на машине. На ней толстая опаловая стеклянная пластинка, похожая на поднос дантиста.
Последовало ожидание. Он продолжал колдовать над машиной.
Потом сказал: «Ага!» и еще произнес странный звук, который я не могу передать.
Над стеклянным подносом, примерно в двух футах, появилось смутное изображение листка бумаги. Оно постепенно приобрело резкость, и… к чему тянуть? Это был мой листок. Мой почерк. Абсолютно четкий. Абсолютно законный.
— Можно его взять? — Я говорил хрипло — отчасти от удивления, отчасти из-за мягкого способа обращения моего дяди.
— Нет, — ответил он и провел сквозь него рукой. Бумага осталась нетронутой. Он сказал: — Это только изображение в фокусе четырехмерного параболоида. Второй фокус в прошлом, до того, как ты порвал листок.
Я тоже провел рукой. И ничего не почувствовал.
— Теперь смотри, — сказал он. Нажал кнопку на машине, и изображение листка исчезло. Потом он взял несколько листков бумаги из пачки, бросил их в пепельницу и поднес к ним горящую спичку. Потом выбросил пепел в раковину. Снова нажал кнопку, и бумага появилась, но с отличиями. Кое-где не хватало неровных кусков.
— Сгоревшие листы? — спросил я.
— Да. Машина должна проследить по времени гипервекторы молекул, на которые она сфокусирована. Допустим, некоторые молекулы рассеялись в воздухе — пф-ф-ф!
Я понял.
— Ну, если у вас пепел документа?
— Только молекулы этого пепла можно проследить.
— Но они будут так распределены, — заметил я, — что можно будет увидеть очертания всего документа.
— Гмм. Может быть.
Идея все более захватывала меня.
— Послушайте, дядя Отто. Знаете ли вы, сколько заплатит департамент полиции за такую машину? Да это будет такая помощь законным…
Я замолчал. Мне не понравилось, как он напрягся. вежливо спросил:
— Что вы сказали, дядя Отто?
Он проявил поразительное спокойствие. Реагировал только криком.
— Раз и навсегда, племянник. Все мои открытия отныне только я один использую. Сперва мне нужно начальный капитал получить. Капитал их другого источника, без моих идей продавания. После этого я фабрику по изготовлению флейт открываю. И потом, много спустя, ради прибыли времявекторную машину производить могу. Но сначала флейты. Прежде всего мои флейты. Вчера вечером я поклялся.
— Благодаря эгоизму мир великой музыки лишился. Неужели имя мое в истории как имя убийцы останется? Неужели эффект Шлеммельмайера — это способ мозги человеческие поджаривать? Или прекрасную музыку разуму приносить? Великую, удивительную, бессмертную музыку?
Правую руку он поднял ораторским жестом, левую держал за спиной. Стекла окон завибрировали от его слов.
Я быстро сказал:
— Дядя Отто, вас услышат.
— Тогда перестань кричать, — ответил он.
— Но послушайте, возразил я, — как вы собираетесь получить начальный капитал, если не хотите использовать свою машину?
— Я тебе еще не сказал. Я могу сделать изображение реальным. Что если изображение окажется ценным?
Звучит неплохо.
— Ну, например, какой-нибудь утраченный документ, рукопись, первое издание — такие вещи?
— НЕт. Есть ограничение. Два ограничения. Три ограничения.
Я подождал, пока он прекратит считать. Три, по-видимому, оказалось пределом.
— И что это за ограничения?
— Во-первых, предмет в настоящем должен находиться в фокусе, иначе я не смогу сфокусировать на нем в прошлом.
— То есть вы не можете получить из прошлого то, что сейчас не видите?
— Да.
— В таком случае препятствия номер два и три представляют чисто академический интерес. Но все же каковы они?
— Я могу переместить из прошлого только грамм материала.
Грамм! Тринадцатая часть унции!
— А в чем дело? Не хватает энергии?
Мой дядя Отто ответил нетерпеливо:
