В станине открылся люк, оттуда вылез инструктор в белом халате и отобрал у Нгуэна и Гургенидзе листки с записями,
- Ермаков и Панин готовы? - сказал он.
- Готовы, - сказал дежурный. Инструктор бегло проглядел листки.
- Так, - сказал он. - Нгуэн и Гургенидзе свободны. У вас зачет.
- Ух здорово! - сказал Гургенидзе, Он сразу стал лучше выглядеть. - У меня, значит, тоже зачет?
- У вас тоже, - сказал инструктор.
Гургенидзе вдруг звучно икнул. Все опять рассмеялись, даже Панин, и Гургенидзе очень смутился. И Нгуэн Фу Дат смеялся, распуская шнуровку костюма на поясе. Видимо, он чувствовал себя прекрасно.
Инструктор сказал:
- Панин и Ермаков, по кабинам.
- Виталий Ефремович, - сказал Ермаков.
- Ах да… - сказал инструктор, и лицо его приняло озабоченное выражение. - Мне очень жаль, Коля, но врач запретил вам перегрузки выше нормы. Временно,
- Как так? - испуганно спросил Ермаков.
- Запретил категорически.
- Но ведь я уже освоился с семикратными, - сказал Ермаков.
- Мне очень жаль, Коля, - повторил инструктор.
- Это какая-то ошибка, - сказал Ермаков. - Этого не может быть.
Инструктор пожал плечами.
- Нельзя же так, - сказал Ермаков с отчаянием. - Я же выйду из формы. - Он оглянулся на Панина. (Панин глядел в пол.) Ермаков снова поглядел на инструктора. - У меня же все пропадет.
- Это только временно, - сказал инструктор.
- Сколько это - временно?
- До особого распоряжения. Месяца на два, не больше. Это бывает иногда. А пока будете тренироваться на пятикратных. Потом наверстаете.
- Да ничего, Коля, - басом сказал Панин. - Отдохни немного от своих многократных.
- Все же я попросил бы… - начал Ермаков отвратительным заискивающим голосом, каким не говорил никогда в жизни.
Инструктор нахмурился.
- Мы теряем время, Ермаков, - сказал он. - Ступайте в кабину.
- Есть, - тихо сказал Коля и полез в кабину.
Он уселся в кресло, пристегнулся широкими ремнями и стал ждать. Перед креслом было зеркало, и Ермаков увидел в нем свое хмурое, злое лицо. «Лучше бы уж меня вынесли, - подумал он. - Теперь мышцы размякнут, и начинай все сначала. Когда я теперь доберусь до десятикратных! Или хотя бы до восьмикратных. Все они считают меня спортсменом, - со злостью подумал он. - И врач тоже. Может быть, рассказать ему?» Он представил себе, как он рассказывает врачу, зачем ему все это нужно, а врач глядит на него веселыми выцветшими глазками и говорит: «Умеренность, Коля, умеренность…»
- Перестраховщик, - сказал Ермаков громко.
Он имел в виду врача, но тут же подумал, что Виктор Ефремович может услышать это через переговорную трубку и принять на свой счет.
- Ну и ладно, - сказал он громко.
Кабину плавно качнуло. Тренировка началась.
…Когда они вышли из тренировочного зала, Панин немедленно принялся массировать отеки под глазами. У него после Большой Центрифуги всегда появлялись отеки под глазами, как и у всех курсантов, склонных к полноте. Панин очень заботился о своей внешности. Он был красив и привык нравиться. Поэтому сразу после Большой Центрифуги он немедленно принимался за свои отеки.
- У тебя вот никогда не бывает этой пакости, - сказал он Ермакову.
Ермаков промолчал.
- У тебя удачная конституция, спортсмен. Как у воблы.
- Мне бы твои заботы, - сказал Ермаков.
- Тебе же сказано, что это только временно, чудак.
- Гальцеву тоже говорили, что это только временно, а потом перевели к дистанционникам.
- Ну что ж, - рассудительно сказал Панин, - значит, не судьба ему.
Ермаков стиснул зубы.
- Подумаешь, - сказал Панин, - запретили ему восьмикратные. Вот я, например, человек простой, простодушный…
Ермаков остановился.
- Слушай, ты, - сказал он. - Быков увел «Тахмасиб» от Юпитера только на двенадцатикратной перегрузке. Может быть, тебе это неизвестно?
- Ну известно, - сказал Панин.
- А Юсупов погиб потому, что не выдержал восьмикратную. Это тебе тоже известно?
- Юсупов - штурман-испытатель, - сказал Панин, - и не нам чета. А Быков никогда в жизни, между прочим, на перегрузки не тренировался.
- Ты уверен? - ядовито спросил Ермаков.
- Ну, может быть, тренировался, но уж не до грыжи, как ты, спортсмен.
- Борька, ты что - в самом деле считаешь, что я спортсмен? - сказал Ермаков.
Панин посмотрел на него озадаченно.
- Видишь ли, - сказал он, - я же не говорю, что это плохо… Это, конечно, вещь в Пространстве полезная…
- Ладно, - сказал Ермаков, - Пойдем в парк. Разомнемся.
Они пошли по коридору. Панин, не переставая массировать отеки под глазами, заглядывал в каждое окно.
- А девочки все играют, - сказал он. Он остановился у окна и вытянул шею. - Ага. Вон она!
- Кто? - спросил Ермаков.
- Не знаю, - сказал Панин.
- Не может быть, - сказал Ермаков.
- Нет, правда, я танцевал с ней позавчера. Но как ее зовут - не знаю.
Коля Ермаков тоже поглядел в окно.
- Вон видишь, - сказал Панин, - с перевязанной коленкой.
Коля увидел девушку с перевязанной коленкой.
- Вижу, - сказал он. - Пойдем.
- Очень хорошая девушка, - сказал Панин. - Очень. И умница.
- Пойдем, пойдем, - сказал Ермаков. Он взял Панина под локоть и потащил за собой.
- Да куда ты торопишься? - удивился Панин.
