Взвод подпоручика Самойловича вернулся к своей батарее, и команда свежеиспеченного поручика Линдфорса обратилась в обычную стрелковую роту, отличавшуюся от прочих разве что вооружением. Рекогносцировок больше не проводилось, да и вообще на линии соприкосновения наступило затишье. Турки все еще зализывали раны после неудачной попытки деблокирования Плевны[85], когда войска Сулеймана-паши понесли большие потери. Русская же армия, напротив, испытывала подъем и рвалась в бой, но похоже, что вожди ее не знали, куда направить этот порыв.
Еще одной новостью было известие о том, что, призываемый неотложными делами, государь решил покинуть армию, где он разделял со своими войсками все тяготы, лишения и опасности военного похода, и вернуться в Россию.
Вообще со времен Аустерлица в русской армии ходило поверье, что император в войсках — это к несчастью. Поэтому известие это было воспринято не то чтобы с облегчением, но, во всяком случае, без сожаления. С тем чтобы всячески обезопасить отъезд царя, вдоль пути его следования, были вставлены заставы и пикеты, местность тщательно осмотрена и очищена от нежелательного элемента. Для этого были посланы отряды и команды ото всех полков, которые и обеспечили безопасность монаршей особы.
От Болховского полка, такое назначение получила команда поручика Линдфорса.
— Твою мать, как же холодно! — выругался Будищев, постукивая одной ногой о другую.
Накануне он имел глупость сменить опанки, к которым он уже привык, на сапоги, так что ноги теперь ужасно мерзли. Не спасали даже теплые портянки, и, служившие предметом зависти всего взвода, вязаные носки. Накануне опять выпал снег, достигавший теперь в иных местах до двух аршин, так что приходилось расчищать дорогу для императорского обоза, протаптывать дорожки для часовых и все это в изрядных сугробах.
— Это точно, — поддакнул Егоров, произведенный недавно в ефрейторы и очень этим гордый. — А говорили, что в Болгарии зимы и вовсе не бывает!
— Угу, — буркнул в ответ Дмитрий, — интересно, наши обормоты костры уже развели или еще чухаются?
— Развели, конечно! — убежденно заявил артельщик. — Вы же им обещались, что ноги повыдергиваете, если не запалят!
— Больно они боятся, — усмехнулся унтер.
— Больно-не больно, а опасаются. Начальник-то вы строгий, хотя и справедливый!
— Степан, тебе что нужно?
— Да ничего, господин унтер!
— Не ври! Ты когда на вы переходишь и ластишься, это верный признак, что или выпросить чего-то хочешь, или проштрафился..
— Грех вам такое говорить! Я до вас завсегда с чистым сердцем и душой, а вы, господин унтер, так и норовите обидеть меня. Да что уж там, я человек маленький, меня всякий обидеть может.
— Ага, особенно, если жить надоело!
— Ну, вот опять, — понурился Егоров, — да я по сравнению с вами, просто агнец божий!
— Вот-вот, — ухмыльнулся Дмитрий, — иже херувим!
— Ну, может и не херувим, а только зря на меня говорят, что я в артельный общак руку запускаю! Не было такого николи…
— Значит, проштрафился, — вздохнул Будищев. — А кто говорит?
— Так Парамошка, паразит!
— Этот зря болтать не станет!
— Вот злой вы человек, господин унтер! Я же к вам со всей душой, а вы…
— Ладно, поговорю я с ним, объясню, так сказать, что память у меня на цифры хорошая и всю добычу до полушки считаю, так что даже если бы ты и хотел, хрен бы получилось!
— И я же об чем толкую, — обрадовался Егоров, но унтер прервал его.
— К селянам здешним ходил?
— Нет у них ничего, — помрачнел Степан. — Ни зерна, ни баранины, ни сыра.
— А деньги показывал?
— Спрашиваете! И рублевкой тряс, и пиастрами звенел, даже наполеондор в руке подкинул, ничего не помогает! "Нима, братушка, все турка взял". Тьфу!
— Наверное, заметили, что сначала ты торгуешься, а потом ночью бараны пропадают, — усмехнулся Будищев.
— Да мы еще в этих местах вроде не были.
— А ты думаешь, мы одни такие умные? Казачье вон вообще по-другому не умеет.
— Так то, казаки. Я иной раз вообще сомневаюсь, а православные ли они!
— Как богу молиться так мы все христиане, а как спереть что у ближнего, так и не поймешь, то ли жиды, то ли цыгане.
— Кажись, едет кто? — прислушался артельщик и высвободив из под башлыка ухо выставил его наружу. — Надо поднимать людей, проводим царя-батюшку, так и погреться можно будет!
— Поднимать надо, — согласился Дмитрий, но прислушавшись еще, добавил: — Правда они с другой стороны едут, но кого бы ни принесла нелегкая — все одно начальство!
Через минуту караульные уже стояли вдоль дороги, так что когда появились проезжающие, с них можно было рисовать картинку для устава. Первыми проехал разъезд казаков в лохматых папахах и бурках, а за ними следовали несколько карет, по зимнему времени поставленных на полозья. Поравнявшись с постом, поезд остановился и из первого экипажа выскочил офицер и крикнул:
— Далеко ли до Беллы?
— Никак нет, ваше благородие, верст восемь!
— Это, по-твоему, недалеко? — нахмурился тот, но ругаться не стал и пошел докладывать начальству.
У кареты отворилась дверца, и из нее вышел здоровый бородатый мужик в богатой шубе, из-под которой виднелся шитый золотом воротник.
