«Путь наверх» — горький и пронзительный роман, ставший своеобразным антиманифестом «философии успеха».Герой романа, молодой провинциал Джо Лэмптон, готов заплатить за богатство и положение в обществе чем угодно: предать любовь и дружбу, задушить, в себе совесть и порядочность, превратиться в циника.Жизнь жестоко мстит ему, ведь изжить в себе все человеческое невозможно, и за каждый следующий шаг «наверх» Джо расплачивается ненавистью и презрением к себе. Но повернуть назад он уже не в силах...Этот роман Брэйна вызвал немало споров: одни превозносили его до небес, другие недоумевающе пожимали плечами. О достоинствах и недостатках данной книги сможет, прочитав ее, самостоятельно судить наш читатель. Одно бесспорно: писатель сумел ярко, темпераментно и, прямо скажем, зло показать этакого современного Растиньяка, Жюльена Сореля или Жоржа Дюруа — честолюбца и карьериста середины ХХ века, личность характерную, если не сказать типичную, не только для современной Англии, но и для всех других стран, где царит его величество денежный мешок.
Роман
Перевод с английского
ИЗДАТЕЛЬСТВО ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
OCR и вычитка: Давид Титиевский, октябрь 2008 г., Хайфа
Библиотека Александра Белоусенко
Перевод Т. ОЗЕРСКОЙ и Т. КУДРЯВЦЕВОЙ
Редактор И. ГУРОВА
Послесловие Валентина ЗОРИНА
Я приехал в Уорли пасмурным сентябрьским утром. Небо было серым, как гизлейский песчаник. Я сидел один в купе и, помнится, твердил про себя: «С зомби покончено, Джо. Никаких зомби больше».
В животе у меня урчало от голода, в голове стоял гул и звон, а во рту все еще был привкус содовой — я крепко выпил накануне. Однако в то утро эти мелкие неприятности даже способствовали моему отличному настроению. Я чувствовал себя путешествующим кутилой, но кутилой вполне добропорядочным, который, приехав домой, примет горячую ванну, опохмелится, выпьет чашку черного кофе и слегка вздремнет в шелковом халате.
На мне был мой лучший праздничный костюм (светло-серый, цена — четырнадцать гиней), строгий серый галстук, скромные серые носки и коричневые ботинки. Таких дорогих ботинок у меня еще никогда не было. Их густой коричневый блеск отливал чернотой. Впрочем, мой плащ и шляпа были сортом пониже. Плащ вонял резиной и был какой-то мятый, хотя я носил его всего три месяца, а шляпа кое-где изменила цвет от бриолина и совсем заострилась спереди, утратив прежнюю округлость линий.
Впоследствии я научился — наряду со многим другим — никогда не покупать дешевых плащей, сняв шляпу, расправлять ее, прежде чем положить на место, и никогда не стремитьея к тому, чтобы все в моей одежде было подобрано точно в цвет и в тон.
И все же я выглядел неплохо в то утро, десять лет назад. Я еще не раздался вширь, как бывает, когда дело идет к сорока, и — пусть это звучит сентименталыю — еще не растерял своих иллюзий, сохранив тот юношеский пыл, который с лихвой возмещал как недостатки моего плаща и шляпы, каждого в отдельности, так и то, что они вместе смахивали на форменную одежду. На днях мне попался в руки снимок, сделанный вскоре после моего приезда в Уорли. Волосы прилизаны донельзя, воротничок сидит плохо, узел галстука завязан слишком туго и удерживается на месте чудовищной булавкой в форме кинжала. Но все это не имеет большого значения, ибо лицо, которое смотрит со снимка, если не юношески невинно, то, во всяком случае, не изношено. Я хочу сказать, что оно еще не изношено страстью, погоней за деньгами, старанием приобрести нужных друзей и власть над людьми. Словом, на нем еще не оставила отпечатка вся та грязь и мерзость, через которые приходится пройти, добиваясь своей цели.
Вот какое лицо было у того юноши, который предстал перед миссис Томпсон. Я снял комнату по объявлению, напечатанному в «Курьер Уорли», и до той минуты еще не видел своей будущей хозяйки. Но если бы даже на ней не было пальто мышиного цвета и она не держала в руках журнал «Королева» — приметы, по которым я должен был ее узнать, — я бы все равно мгновенно догадался, что это она. Миссис Томпсон была именно такой, какой я представлял ее себе, разглядывая конверт из плотной белой дорогой бумаги и чеканный почерк с буквой «е», похожей на эпсилон.
Она ждала у выхода с перрона. Я отдал мой билет контролеру и повернулся к ней.
— Миссис Томпсон?
Она улыбнулась. У нее было бледное спокойное лицо и темные с проседью волосы. Ее улыбка была необычной — уголки рта едва шевельнулись, но в глазах засветились теплота и дружелюбие. Это совсем не походило на обычную светскую гримасу.
— Вы Джо Лэмптон, — сказала она. — Хорошо доехали? — Она пристально, в упор смотрела на меня. Я смутился и не сразу сообразил, что должен пожать.
— Очень рад познакомиться с вами, — сказал я, и это были не пустые слова: я действительно был рад.
Ее рука, сухая и прохладная, ответила мне крепким пожатием. Мы поднялись по крытому виадуку, который вибрировал, когда под ним проходил поезд, и спустились в длинный и гулкий тоннель. На вокзалах я всегда чувствую себя потерянным, и тут на какое-то мгновение мною овладело уньшие, а гул в голове превратился в острую боль.
Когда мы вышли из тоннеля, я почувствовал себя лучше. Дождь уже не лил, а лишь моросил чуть-чуть. Воздух был чист, и славно пахло чем-то свежим и домашним, как пахнет там, где кончается город и близок полевой простор. Вокзал находился в центре восточной части Уорли. Казалось, сюда были затиснуты все промышленные предприятия города. Впоследствии я узнал, что такая концентрация их явилась результатом определенной политики городского муниципалитета. Всякий, кто хотел открыть завод или фабрику в Уорли, мог открыть их только в восточной части города.
— Это не лучшая часть Уорли, — сказала миссис Томпсон, указывая на большой завод, рыбную закусочную и довольно жалкий с виду «Коммерческий отель». — Не знаю почему, но все привокзальные районы похожи друг на друга. Вокруг вокзала вее выглядит всегда так уныло. У Седрика есть даже какаято теория на этот счет. Но, вы знаете, вместе с тем все это имеет свою прелесть. Позади этой гостиницы — настоящий лабиринт маленьких улочек…
