И неизвестное накрыло меня нежданно. Я оказался в незнакомой местности напротив огромного здания, которого не видел ранее. Ровные кирпичи бледно-бордовой расцветки. Стеклянные и вымытые дочиста окна. Лестница бетонная, ведущая к главному входу. Здесь ветра не было, из-за этого тишина давила на уши. Я притих. Остановился. Странное ощущение непричастности ко всему вокруг разлилось по всему телу. Я словно отстранился от мира, будто тело – растворилось. И осталась только одна душа, невидимая и свободная.
Ватные ноги потянули меня в правую сторону, где стоял серый деревянный заборчик, из-за которого можно было выглядывать. И быть незамеченным, когда из кирпичного здания стали выходить дети и иногда взрослые. Большинство веселилось. Их чувства беззаботности вселилось вглубь меня тоже. Людей проходило всё больше и больше, и я становился еще более незаметным.
Будто призрачным.
Завороженный, я простоял так долгое время, пока не опомнился и уже собирался уходить. Но дверь в кирпичном здании громко хлопнула. Оттуда вышел молодой парень, высокий, прилично одетый (как мне вспоминается сейчас). Его невероятно тёмные волосы сильно отличались от его кристально зелёных глаз, сверкающих из-под челки. Он стоял, долго всматриваясь в небо, его рука засунута в карман серых брюк. Рубашка, идеально выглаженная, пестрела своим ярким отбеленным цветом. Сверху – пиджак, такой же серый, как и брюки, вальяжно расстёгнут и с одной стороны заправлен в подштанники. Особенно в глаза бросался мне бордовый галстук с серыми тонкими полосками по диагонали.
Только галстук и только зелёные глаза. Глаза, которые одномоментно уставились на меня.
Меня окатило ледяной водой.
Я нагнулся, притих. Как назло, стал дышать тяжело вслух. Пару минут я сидел на корточках, а потом, трясясь, посмотрел в щель в заборе. Парня уже не было.
– Потерялся? – Я вздрогнул всем телом и резко развернулся. Зелёные глаза с укором и насмешкой уставились на меня. Молодой человек нагнулся, и глаза стали ещё больше. – Смеркается. Ты здесь учишься? – и указал на здание.
– Нет, – пролепетал я. – А что это?
– Школа. Сколько тебе лет?
– Семь.
– Гм.
Он неважно и немного грубо протянул мне свою руку. Не знаю, как я смог ему довериться – скорее, это было больше подчинение. И после этого он повел меня к моему дому, а я иногда подсказывал ему, куда идти. Когда мы дошли, он не стал заходить внутрь и отпустил меня так. Я не ощущал к нему благодарности, потому что от него это чувствовалось не в качестве жеста благородства или рыцарства.
Дом встретил меня хмуро. Тишиной. Больше всего я боялся отца, мама могла сказать ему о моем побеге. Но оказалось, что его нет дома.
Мать сидела в комнате, вязала спицами. Это ничего доброго не сулило. Я знал, что, если она вяжет – значит, она злится. Лишь украдкой поглядывая в ту зловещую комнату, я сел за обеденный стол и тоже нахмурился. Мне было голодно. И стыдно. Впервые стыдно за то, что я натворил. Щёки пылали. Я поверхностно анализировал своё поведение и тут же осознал, что только я ответственен за свои поступки.
Мне пришлось встать, достать из холодильника яблочное пюре и наложить себе в тарелку. Можно было взять макароны, но мне нельзя было пользоваться печкой, чтобы их разогреть.
Не наелся. Снова хмурость. Краем уха только слышал, как стучали друг об друга спицы. Я боролся с самим собой. С одной стороны, злился на себя, что не сдержал своих эмоций, дал им волю и позволил себе дерзость. А с другой – агрессировал на мать за то, что она держала меня в строгом воспитании, и негодовал, что мне не позволяли полностью делать всё, что я пожелаю.
Сражался. Бросался то в одну сторону, то в другую. И решился. Встал и подошел к родительнице.
– Прости.
Я положил ладошку на её плечо. Она не повернулась и даже не вздрогнула. Ком слёз подступил к горлу. Вот-вот я готов был разреветься.
– Я больше не буду тебя расстраивать. – пробубнил я, ощущая, как дрожат губы.
Всё же заревел.
– Ладно. – Мама повернулась, улыбаясь. Она ждала этих слов. – Ты еще взрослеешь, но уже сейчас ты маленький взрослый человек. Если тебе что-то не нравится, ты всегда можешь мне сказать. Прямо. А не убегать из дома, ведь я не понимаю, что с тобой. И как тебе помочь. Хорошо?
– Да. – пропищал я сквозь слёзы.
Она обняла меня. Я быстро успокоился.
С того момента я начал понимать, почему я на домашнем обучении. Только мама могла дать те необходимые знания, в которых я нуждался. Только она могла сделать из меня того человека, которого она хотела видеть в будущем.
Во-первых, я усваивал информацию в том объеме, сколько мог осилить. Как это ни странно, я рос буйным и беспокойным, поэтому часто не мог усидеть на одном месте. Мама же ухитрялась сделать так, чтобы усидчивость моя возрастала, на 2 минуты каждый день увеличивая время занятий. Это происходило настолько незаметно, что мне даже не к чему было придраться. Создавалось ощущение, что я сижу столько же, сколько и всегда. Поэтому терпение выращивалась внутри постепенно. Как цветок, мама кормила его удобрениями.
