Опускаю плечи, забираюсь головой в капюшон, стараюсь выглядеть жалким. Медленными шагами, будто боль в ноге сковывает пол тела, дохожу до старой изувеченной двери и робко стучу по ней кулаком.
Минутная суета. Передо мной – старый костлявый мужичок, на вид лет под 75. Щёки впали, точнее сказать, провалились. Глаза обесцветились, будто всю жизнь только и смотрели на бледное голубое небо.
– Чем обязан, молодой человек?
Голос врезается в ухо как ястреб, налетевший на добычу. Я искривляю лицо и прячу глаза, скрывая своё смятение.
– С вами что случилось? – выплывает резко из дверного проёма старая женщина, выглядевшая немного моложе и светлее, чем её супруг.
Я указываю на свои губы и скрещиваю руки в знак того, что я нем. Несколько секунд они вглядываются в меня и анализируют на предмет, можно ли мне доверять. А я всего лишь показываю, что мне бы только стакан воды – и всё.
– Ну что, не видишь, что человек измучился жаждой? Пропусти его, не злые же мы люди.
Недоверчиво мужчина раскрывает передо мной дверь:
– Проходи, раз нужна помощь. Меня звать, если что, Айзек, а супругу мою – Дженнис.
Я усаживаюсь за стол под рассуждения Айзека и уже оцениваю пространство, расположение вещей.
– Тебя-то как звать?
– Ты что, не видишь? Немой он! – сердится женщина и уже на плитку ставит сковороду и кастрюлю. Тут же включает заржавевший чайник и режет ловко хлеб, аромат которого заставляет меня вспомнить далёкие ощущения – но не ситуации.
Достав из кармана клочок бумаги, начинаю шарить в сумке в поисках ручки. Пока копошусь, все ошарашенно и с напряжением наблюдают за мной, но как только я пишу своё имя на бумаге и показываю её им, они радостно улыбаются, а Айзек продолжает разговаривать:
– Стенфорд? Ну надо же, какое сходство. Сынка-то нашего также звали. Хороший такой был, весь в меня. И на охоту сходить и сарай построить… Всё умел. Да как вырос, пошёл в большую жизнь. С тех пор мы его так и не видали.
Дженнис глубоко вздыхает и хочет что-то сказать, но не решается. А тем временем передо мной стоят уже две набитые едой тарелки, ароматный хлеб и лесной чай.
В силу дефекта языка, к сожалению, не чувствую никогда вкуса еды. Ем рагу с фасолью и кусочками мяса… Казалось бы, должен наслаждаться вкусом, но не ощущаю ничего, кроме насыщения. Какая-то энергетика теплоты и защищённости сбивают меня с толку: зачем же я сюда пришёл? Пока беседуют пожилые люди, краем уха слышу их простые бытовые разговоры и осознаю, что когда-то они были кому-то родителями.
А есть ли такие у меня?
– Ты, милочек, смотрю я на тебя, а на сына нашего безумно похож, – неожиданно признаётся мне пожилая женщина, и я пристально начинаю осматривать её светло-русые, почти седые волосы, собранные в пучок. И ещё больше возникающие морщинки на лбу – от улыбки. – Ты знаешь, – продолжает Дженнис, – наедайся как следует. Мы не жадные, понимаем, что времена всегда были тяжкие. А сейчас особенно тяжелее – особенно с таким правителем.
– Согласен, согласен, – вставляет своё слово Айзек. – Уж анархистов в своё время много расплодилось. Да и мы сами никогда ни от кого не зависели. И поплатились за это. Дом-то наш, в котором мы пол жизни прожили, раздолбили проклятые из чёрной партии Аллена Уокера. Думали, и мы там окажемся. А мы почуяли опасность и – бежать.
– Может быть, поэтому-то наш сыночек нас так и не смог найти. – добавляет Дженнис, – А другой сынка вообще пулей в лесу был убит… Ох, как мы тогда горевали. Осталась только дочурка одна – уж не знаю, как она в Тасмагонии обитает, но к нам в гости иногда приезжает.
Я запоминаю каждое сказанное их слово, ловлю их эмоции и прячу в подсознании – так я делаю с каждым человеком, на которого в тот или иной раз выпадает задание.
Когда пустеют фарфоровые тарелки, а желудок становится полнее, я выпиваю залпом чай, а пожилая пара смеётся.
– Ну прям как наш Стенни… – замечает Айзек.
– Да что ты! – нервничает женщина и едва ударяет его по плечу, – Он не любил, когда его так называли.
– Да ладно тебе, старуха…
Тот встаёт из-за стола и сообщает, что идёт рубить дрова, недавно привезённые. Когда мужик хлопает входной дверью, Дженнис продолжает бранить его себе под нос, а потом обращается ко мне:
– Наелся, мой хороший? Давай-ка я тут приберу…
Странно, что они воспринимают меня как родного.
Я довольно киваю, но успеваю самостоятельно взять тарелки и поднести к раковине. Женщина охает, но не сопротивляется и рассказывает крайне неинтересную историю… В голове своей я уже расчерчиваю дальнейший мой план, что меняется с течением мысли, и, в конце концов, я уже сам не в силах предугадать, что буду делать дальше. Шершавыми пальцами ловко очищаю грязную посуду, высушиваю их полотенцем, складываю на деревянной полочке – я точно знаю, где что находится и как расположена мебель в доме. Дряблые зашорканные полочки с резьбой, висевшие на стене. Обеденный стол, прикрытый скатертью – так хотя бы не видно, насколько он уже стар. Возраст выдают только шатающиеся ножки.
В один момент я делаю вид, что неловко ударяюсь о стол, и одна ножка сворачивается так, что мебель наклоняется.
