В мире, где водяной готов утащить ребенка на дно в наказание родителям, а боги обычно глухи к мольбам, убийство обычно не кажется чем-то возмутительным. Для Воесила, что промышляет со своей ватагой темными делами, насилие – лишь необходимость, без которой не выжить. Однако его путь лежит к границе всего сущего, к светлому и безмятежному Ирию, в край вечного лета и певчих птиц, а потому по дороге к райским кущам лучше обойтись без кровопролития. К сожалению, не все его спутники согласны обходиться малым. Очень скоро Воесилу приходится отложить собственные планы, чтобы возместить случайно содеянное верной службой тем, кто неизмеримо сильнее обычного человека.
Посвящается моей матери
Пролог
Когда-то давно, на самой заре времен, не было ничего, кроме бескрайнего океана. Не было ни крутых гор, ни облаков, ни живых существ. Все было благо, и не было в мире никаких волнений. Даже ветер, рябью расходящийся по воде, был слаб и тих. И тогда на темном бездонном небе вдруг зажегся огонь. То был прародитель всего живого и сущего, властитель мира. Он создал небо, землю и великое мировое древо, что стремится в бесконечную высь своими ветвями, а корнями уходит в самое основание земли.
Вскоре к залитым солнцем берегам прибились первые ладьи. Они были полны прекрасных и честных мужчин и женщин, что тотчас приступили к строительству нового мира. Всеотец же даровал им свою любовь, заботу и вверил землю в их власть, незримо наблюдая за каждым шагом своих избранных детей.
Постепенно люди становились все паршивее. Появились болезни, голод и поветрие забирали многих. Затем родились корысть, гневливость, зависть – не худшее, но естественное для человека. А затем Всевышний, призвав оставшихся верными ему сыновей и дочерей, наделил их силой, вполовину равной его могуществу. Простым же людям, несшим в сердцах память о своем происхождении, он показал извечный знак. В тот день, не угасая и поныне, на горизонте зажглась тонкая полоска благостного света. Там был край земли, первый покоренный берег человека. И лишь после достойной смерти человек мог на краткий миг вернуться в священные рощи, проследовав за уходящими на зиму птицами. Затем ему суждено было вернуться в своих правнуках, продолжить род, скрепить кровные узы и возложенную на него долю. При том условии, что его род продолжает жить, а его достойно проводят в посмертие и сохранят добрую память о славном предке.
…Мудрогор моргнул пересохшими глазами. Почесал лысую черепушку, откинул легкое одеяло. Наверное, было бы неплохо попросить у послушников новое, но очень уж жаль переводить лен на несколько последних ночей. Он не оставил после себя никого, а вся его родня погибла в сражениях или усохла от старости. Тот день, когда он наконец не откроет глаза, станет последним в череде его испытаний.
Шершавые шишковатые ноги, сросшиеся узлы старого дуба, нашли прохудившиеся лапти. Очередной день древнего волхва начался.
Дрожащей от старости рукой он собрал огарки со стола. Несколько появившихся за ночь бумажек, на которые он истратит большую часть сегодняшнего дня, силясь разобрать буквы через стеклянный камешек, невероятно удручали. Обучающиеся у него отроки будто бы знали, что он не может отойти на тот свет, если на столе останется хотя бы один документ или письмо. Но такова доля давшего клятву, и не будет ему покоя, пока его глаза смогут различать чернильные знаки на желтом поле. А знаки, между прочим, с каждым днем становились все мрачнее. Княжества увязали в склоках и ненависти, брат желал смерти брату, а матери отрекались от детей. Всюду был слышен дым дотлевающих деревень, а божественные знаки являлись все реже. Нелегкое время для любого.
Мудрогор проковылял к окну, медленно и осторожно, цепляясь за стену. Заря еще не занялась, но благостный свет Ирия уже стал чуть ярче и шире. Полоска света на самом горизонте, указывающая путь к славным землям вечного блаженства. Неудивительно, что многие и при жизни стремились добраться до святых земель, но только стирали в кровь ноги пока наконец не добирались до бескрайнего моря или не гибли по пути. Говорят, там, у самой кромки воды, поют дивные птицы, а свет Ирия покрывает почти половину небосклона.
Как и всегда, у него сперло дыхание, а глаза закатились. Удивительное, должно быть, чудное зрелище. За всю свою жизнь он не видел благостный свет шире толстого пальца – даже в полдень, когда солнце не мешает свои лучи со священным пламенем. Здесь же, в обители, светлая полоска никогда не бывает толще фитиля, ночью же вовсе обращается в белесый отблеск заката. Но даже эта розоватая кромка дарила ему надежду и спокойствие.
«Быть может, день настал?» – в тысячный раз подумал он про себя, но тотчас насупился.
Священный обет, удерживающий его в плену этого мира, кажется, не окончится никогда. Всякому человеку нужен наставник, что способен дать верный совет. И до тех пор покуда есть кому желание и нужда спрашивать его мудрость, он должен нести ответ – и перед людьми, и перед богами. Впрочем, разве можно о таком забыть? Печать обета видна и сейчас.
Он потер запястье левой руки, будто в надежде убрать выжженные следы.
Даже на покрытой пятнами и морщинами коже отчетливо виднелись тонкие цепи – угольный отпечаток священных уз клятвы перед ликом богов. До самого локтя они оплетали руку, напоминая человеку о вечном долге. Нынче мало кто сковывает себя такими обещаниями, а на носящих след божественных печатей смотрят с сожалением. Но Мудрогор помнил тот день, будто это произошло вчера… Отрок в опустевшем саду, наедине со звездами, глубоко смотрящий на тонкую ниточку розового света на горизонте и упрямо вторящий заветные слова.
