Ырысту прижимал между ног ворох своей одежды, оттого шел неуклюже, как сытый индюк. В небе тускло проступил серп растущей луны.
В погреб Ракицкий бросил два теплых тулупа, дал Ырысту щепотку махорки, листик газеты, спички, огарок свечи.
– Экономь, – предупредил он.
Ырысту устроился на лавке, зажег огонь. Хотел почитать обрывок газеты, а она на немецком. И еще на немецком! Он заметил тонкие буквы, нацарапанные с краю стола: «Kurt Drajer Morgen Ich sterbe».
Держали до меня пленного фашиста, понял Ырысту. Потом закутался в тулупы, забылся тревожным сном.
Дневной свет запрыгнул в темь погреба и Ырысту понял, что утро. Поднялся по ступенькам, щуря глаза.
– Садись, – сказал Ракицкий, указывая на чурбачок, стоящий под яблоней. Ырысту помочился на малину, потянулся, сел. Ракицкий достал из-под дерева толстую с шершавой ржавчиной цепь и приковал правую ногу Бардина к яблоне, защелкнул на два оборота круглый замок, затянувший звенья цепи.
– Валет из-за тебя остался без цепуры, – шутливо закручинился Ракицкий.
– Ты смотри ключ не потеряй.
– Сам бы я тебя не вязал, как ты есть дикий собутыльник мово родного дяди. Но начальство приказало.
– Начальству видней, – сказал Ырысту, радостно подставляя лицо крепким солнечным лучам.
– А чтобы не было скучно, есть у меня… ты должен оценить, – Ракицкий положил на колени Бардина толстую книгу в твердой обложке.
– Ух! – восхитился Ырысту. Автор – Гоголь. Дореволюционное издание, текст с извращенскими «ятями» и другими странными буквами.
– Отдыхай, грейся. Я пойду. Попозже принесу курить и жрать.
Ракицкий умчался. Ырысту прочел первые строчки «Сорочинской ярмарки». Красиво: «Как упоителен, как роскошен летний день в Малороссии! Как томительно жарки те часы, когда полдень блещет в тишине и зное…», так и есть, хотя до полудня еще далече, жара уже показывает свою удушающую силу.
Из хаты вышла старуха, посмотрела на Ырысту, сидящего приблудным псом на цепи, и вернулась обратно. Снова вышла. Охая, подбрела и тонкой рукой, напоминавшей скрученную тряпку, протянула зачерствевшую шанешку, сказав детским совершенно голоском: «Н-ня, закуси, ам-ам».
– Спаси Бог тебя, бабушка, – растрогался Ырысту.
Стало почему-то до слез жалко эту старушку, которая, угостив узника, взялась поливать из маленькой чашечки четыре лунки вдоль крылечка, где росли на чахлых стеблях синие цветки – такие не садовые, такие лишние, сорные, но окруженные заботой и оберегаемые, как близкие, последние в жизни друзья.
Ырысту сорвал незрелую ранетку, пожевал – кисло, аж скулы свело. Вернулся к чтению, попытался поместить книгу в тень от яблони, потому что солнце так падало на белые страницы, что читать больно. Вот, Гоголь, писатель – мистик, но его истории такие непритязательные по сравнению с тем, что бывает на самом деле.
Например, сидит под яблоней кёрмёс – душа умершего шамана. Наверное, сказать что-то хочет. «А что сказать? – подумал дедушка Чинат. – Уходить тебе надо».
– Надо, – согласился Ырысту, посмотрел на старушку, та по очереди гладила лепестки цветочков. Цветочки были благодарны.
Старый шаман изрек: жаль, малыш Ырысту, не открылось тебе то, что должно было открыться.
– Мне и того, что есть, хватает с избытком, – подумал Ырысту, имея в виду дар спонтанного предвидения.
Дальше по течению будут сложные времена. Скажу. Вон эта злопердячая бабка уверена, что Бог сотворил человека из глины. Оей! И человек сможет сотворить человека из глины, если в глине найдется хоть волосок. Чинат вытер лоб каемчатым рукавом. Хоть ноготок, угу. А из ребра сотворить женщину! Можно и из пятки. Из ресницы. Так-то. Нарушается. Дальше по течению нарушено равновесие между мирами. Камы пока держат. Мало нас. А там вся приблуда! Трансгуманизм. Клонирование, оёй. Помойная генная инженерия. Трудные времена.
– Но Алтай! – мысленно воскликнул Ырысту.
Седой Алтай удержится. Удержит и тебя. И ты ему поможешь. Должен помочь. Есть важное. Скажу. Не спасай одного, если можешь спасти солюдие.
– Понял. Не забуду.
По полной луне что-то должно изменится.
«Буду ждать полнолуния», – подумал Ырысту, огляделся – спокойно. Визит шамана прошел с соблюдением режима секретности.
Весь день читал. Читал медленно, с удовольствием, запоминая некоторые особо звучные фразы наизусть. Встречались страницы с ровно оторванными клочками – на курево. Кстати, Ракицкий сдержал обещание, подбросил махорки. Про то, что заключенных надо еще и кормить он благополучно забыл.
– Пан полковник с Литовченкой отбыли в город, – сообщил Ракицкий. – Там и про тебя справки наведут. Если все нормально, пойдешь с нами на акцию. А там, как себя проявишь. Ты что можешь-то?
– А ты дай мне винтовку, – предложил Бардин. – Да поставь коробок на полста шагов. Покажу, чем могу.
Винтовки ему Ракицкий, конечно, не дал. Умчался опять. А ближе к вечеру вернулся пьяной поступью и запер Бардина в погребе.
Ырысту заснул, буквально на миг задремал, как услышал голос снаружи:
«Гой еси, баба Яга! Отворяй-ка поруб, да выпускай заточенного угра! Э-гей! Бабка Ёшка, ты оглохла?».
«Твоя правда, болярин, – дребезжащий голосок, – совсем глухая стала».
