– Доброе, – отозвалась Алена. – Под ступенькой чекушка, если опохмелится, то возьми.
– Золотая ты женщина!
– На работу пошла. Тараса не буди пока.
Когда Алена ушла, Ырысту достал маленькую бутылку с бухлом, отнес ее в огород, бросил в бочку охлаждаться, возле баньки надел сапоги и заглянул в сарай. Не по-хозяйски, бардак, груды барахла. «Напихано невпихуемое», – проворчал Ырысту, вытащил литовку из-под шалаша ржавых инструментов. Обнаружил грабли, потом, взяв в обе руки орудия труда, подошел к калитке, вышел со двора и принялся косить крапиву.
Срезанные бодылины отгреб подальше, осмотрел забор. «Тут делов-то!», – сказал Ырысту и услышал сзади: «Здравствуй!». Вчерашняя женщина из избы на околице шла по дороге, перепрыгивая колдобины.
– Тебя как звать-то? – Ырысту оперся на грабли и приосанился.
– Галина.
Ырысту представился сам, попробовал игриво пошутить, чего женщина не поддержала и поспешила уйти. Понятно: Галина не дружит с семейством Хилюк.
Бардин сходил в сараюшку, где взял охапку других инструментов, вернулся и приступил к починке ограды.
Тарас, выйдя на улицу, увидел гостя, проворно роющего яму.
– Здорово.
– Доброе утро, – сказал Ырысту, ставя в яму заборный столбик. – Глянь оттуда, оцени. Ровно?
– Малёха к себе… от себя… чуть влево. Есть.
– Иди, придержи.
Тарас уперся в столбик, Ырысту забросил в яму земли, сверху – камней, еще земли, велел другу утаптывать, ноги-то работают, нечего волынить.
Прибив горизонтальную жердину, Бардин поинтересовался насчет гвоздей – имеющихся маловато.
– Не знаю, – ответил Тарас. – Надо у этой спросить.
– Хозяин! – саркастически протянул Ырысту.
– Я так-то воевал!
– Ты так-то больше года дома.
Тарас был видно согласен. И скорее всего его злость на жену росла в том числе и из тех обстоятельств, что он не может выполнять свои мужицкие обязанности. Не мужские, с которыми все нормально, а мужицкие, хозяйские. Спасала Тараса самоирония.
– Решим так, что руки не дошли, – сказал он, шевельнув обрубками пальцев.
– Тогда придерживай колья, я буду прибивать.
Ырысту прибивал плашки, бурча с добротой: «Кто эту ограду делал по первости? Руки бы оторвать!». На что Тарас отзывался примерно: «Такой человек, что руки из жопы. Зато ноги какие!».
Когда Алена к обеду вернулась домой, забор был починен. Она с похвальбой поохала, сказала:
– Заходите в хату, мужики. Кормить вас буду.
– Через пару минут, – отозвался Тарас. – Докурим. Хорош уже в доме дымить.
Алена ушла в дом, поправив за собой марлю в дверном проеме. Ырысту проводил ее взглядом и сказал Тарасу
– Слышь, Гуньплен! А ведь она тебя любит.
– То не любовь. То преданность. – Тарас аккуратно припрятал окурок в ограде. – Преданность, которая из чувства долга, любовь же – это про свободу. И думаю так: преданность – такая штука, она не совсем про верность. Разные вещи, душа и тело, но эту тему надо додумать. А за гондона можно и в лоб, не смотри что два пальца всего, звездануть я могу еще.
– Гуньплен – это книжный герой, чтоб ты знал. Английский лорд, человек который смеется.
– А я такой лорд Черниговщины. Любил я посмеяться… Людлю. В смысле, мы еще посмеемся! Так?
– Ух! Поржем!
В хате стоял запах керосина, слитый с ароматом топленого жира. Алена разогрела давнишнюю картошку, положила возле мисок по луковице. Лук был какой-то безвкусный.
– Сама? – равнодушно спросил Тарас.
– Я не голодная, – сказала Алена. – Так посижу.
Ырысту вспомнил про чекушку, сначала хотел сходить, принести, но что-то остановило.
– Надо бы дверь в бане поправить – спланировал он. – Сарай разобрать. У вас там бедлам.
– Поправим, разберем, – сказал Тарас, не поднимая лица от тарелки.
– Слышь, Тарас! Когда поедем Москву, Кремль смотреть? Надо глянуть, че мы там защищали в сорок первом. Вдруг фуфло какое-то.
– Всяко, – сказал Тарас. – Так бывает. А вот говорят Ленинград – интересный.
– Там сейчас не до нас. Ленинград после блокады. Фрицы-суки! Лучше стрелять, чем блокада. Миллион, считай, человек от голода померло.
– Жалко? – резко спросила Алена.
– Конечно.
– А мне нисколечко не жалко! Они в своих столицах не жалели. Нехай побудут в нашей шкуре!
Ырысту удивился до крайности, и вся симпатия к жене Тараса мгновенно улетучилась. Алена взяла чугунок и вышла из дома.
– Ты на нее не думай, – сказал Тарас, словно оправдываясь. – Она не такая. Тут, понимаешь какая штука, родители ее умерли от голода. Дядька родной на два года ее младше… Все близкие на юге, в поднепровье… четыре тетки, дедушка, двоюродных было полно. До войны, без блокад, от голода все перемерли. Свое село аленкино, где детство, школа проходили, все село подчистую. А земля там такая, шо палку воткни – прорастет.
– По радио говорили, что голод в тридцатых это агенты. Типа иностранные агенты с Запада все замутили.
– Ну может они и агенты, – Тарас показал глазами наверх. – Но нам это знать не положено. Шо? Посидим, да пойдем сарай разгребем. Там и гвозди найдем по-любому.
