Но когда Улила, новенькая служанка, вдруг заведя разговор об Адени, сказала, что та встречалась лишь с кем — то одним, но с кем не знает, так как поступила в замок лишь месяц назад, Лешка понял, что этот кто — то был он сам. Это что же, Адень и в самом деле в него втюрилась? Вот дурище — то! А чего же тогда в начале зимы стала его избегать? Разлюбила? Не иначе.
А неделю назад та же Улила беспрерывно щебеча, поделилась с благородным господином (с ним, значит) новостью, которую узнала от болтливых подружек этим днем. Адень — то затяжелела! От того и ушла из замка.
— Затяжелела? Это как? Толстая стала?
Улила захихикала.
— Вот уж господин скажет. Беременная она. А вот от кого, не знаю. Спрашивала Ласту, так та сказала, чтобы я меньше любопытничала. Вот еще! А что здесь такого?
Лешка опешил. Это что же получается? Если Адень ни с кем, кроме него не встречалась, значит… от него?! Врут, наверное. С другими тоже, небось, гуляла. Все они такие. Так что наплевать и забыть! Тем более что из Ларска пришла долгожданная весть: Эрлита родила девочку, которую назвала, как и желала, Каритой. Так он папашкой стал!
А позавчера Лешка снова затащил к себе Улилу. Впрочем, почему затащил? Разве она была против? Нет, очень даже довольна, что столь влиятельный (это она о нем) господин ее привечает. И почти первым делом служанка поделилась новостью: Адень — то родила! Видели ее в городе. Худая стала! И страшненькая. Уж две седмицы, как родила!
Лешка сразу же занялся математикой. Отнимаем девять месяцев и еще две недели от сегодняшнего числа и получаем… Он в это время еще был в Ларске, только через месяц он с графом и войском прибыл в Каркел. И забеременела эта, якобы однолюбка Адень, получается, по расчетам, еще до его свадьбы с Эрлитой.
А вчера, при новой встрече с Улилой, та сообщила, что Адень, оказывается, родила недоноска.
— А это что такое? С чем едят? — спросил у нее Лешка.
— Едят? — захихикала служанка, — Господин такой шутник. Ребенок у этой родился недоношенным. То есть семимесячным.
— Семимесячным? Ты хочешь сказать, что было не девять месяцев, а семь?
— Ну да, господин.
Лешка впал в ступор. Все сходится. Ребенок — то от него!
— А господин не знал, как роды бывают?.. — Улила продолжала щебетать, но Лешка ее уже не слушал. Очнулся он от того, что служанка сказала:
— Помрет мальчонка. Не выживет.
— Это почему же?
— Так молока нет. С утра до вечера орет надрываясь. С голоду — то.
— А… что в таких случаях делают, если молока нет?
— Кормилицу ищут.
— А Адень разве не нашла?
— Так кормилице платить надо, она только для богатых. А у этой нет денег даже на простое молоко. Мать — то у нее руку обварила, дело нехитрое у прачек — то. А кроме Адени там еще двое. Помрет — легче им станет. Прокормятся.
Остаток вечера был скомкан. Тут уж не до чего, мысли всё бегают. Лешка их отгоняет, заставляя себя обратить внимание на прелести служанки, но они возвращаются снова и снова.
Наутро Лешка проснулся в плохом настроении, болела голова, все его раздражало. А все это из — за дуры Адени. И чего она всё ему лезет в голову? Кто она ему? Жалкая простолюдинка, которую угораздило в него влюбиться. И от ребенка не избавилась, как это частенько делали служанки, чтобы не вылететь с престижной работы. Это она специально сделала. Чтобы с него деньги скачать. Не сегодня — завтра припрется и это с собой притащит, на жалость будет давить.
Жалость! Пусть не рассчитывает, у него есть законный ребенок, а не какой — то там бастард. Да и помрет тот скоро, если уже не помер. С голодухи — то, как Улила сообщила. И хорошо — все проблемы будут решены. Лешка даже повеселел, и конец дня провел в приподнятом настроении. Вечером ему удалось затащить к себе новенькую служанку, и день закончился совсем славненько. Об Адени он даже не вспоминал.
Но на следующее утро его угораздило встретить в переходах замка служанку Ласту, которую упоминала болтливая Улила. И сразу же все так некстати вспомнилось. Он уже прошел мимо, но почему — то неожиданно для себя остановился, повернулся и, глядя в спину удаляющейся девушке, вдруг сказал:
— Эй, постой!
Служанка остановилась, развернулась к нему лицом и, сделав поклон, приблизилась.
— Что угодно господину?
— Это ты видела на днях Адень?
— Да, господин, я ходила на рынок присмотреть себе башмаки и там встретила Адень.
— И как она?
— Какие — то тряпки продавала.
— Тряпки?
— Я не очень — то и рассмотрела. Что — то рваное. Хотела выручить медянку или две. Вся такая худая!
— А ребенок?
— Ребенок, господин? Я не видела. Адень сказала, что плох он, все кричит, как бы пупок не надорвал.
— А почему кричит?
— Голодный, господин. Молока у нее нет, вот и продает рванье, чтобы хоть кувшин с молоком купить.
— А где она живет?
— С матерью. Она у нее прачка, только сейчас руку обварила, стирать не может.
— Так, где она живет?
— В Осиновом тупике. А где точно, не знаю.
— А тупик этот где?
— За харчевней «Белая кобылка». Мать зовут Кратиной. Прачка Кратина. Больше я ничего не знаю.
