— Что принц? У него четыре тысячи человек, этого не хватит, чтобы захватить Жемчужину, если ее также защищает все население. К тому же, — приоткрыл он завесу тщательно оберегаемой тайны, — за последние дни я не получил от него ни единого сообщения. Они либо перехватывают почтовых голубей, либо…
Заканчивать Бирт не стал.
— И вот еще что, — генерал решил добить соратников. — Вы видели, как пять сотен солдат испарилось в пекле змеиного огня, а ведь всем известно, что ящерицы никому не продают свое страшное оружие. Значит, он либо сумел их уговорить, либо научился делать самостоятельно, и кто знает, сколько у императора осталось лиосского зелья?
Слова были сказаны и Бирт замер в ожидании. Возвращаться ему хотелось еще меньше, чем благословенному. Да и не согласится венценосец утереться после подобного плевка. Однако испытывать на себе его гнев генералу не улыбалось, поэтому он и затеял спектакль, чьим единственным зрителем являлся высокий сын.
— Об отступлении не может быть и речи! Скажи, сколько тебе необходимо солдат и сынов Ордена, и ты их получишь.
Бирт услышал то, что хотел. Благословенный оказался на редкость покладистым исполнителем. Теперь гнев венценосца не рухнет на одну несчастную генеральскую голову, а равномерно распределится между правыми и виноватыми. А уж он постарается сделать так, чтобы по виноватым милость властителя прошлась с особенной силой.
Правда, осталась еще одна ерунда.
— Благословенный, если мы увеличим армию, то придется разобраться с еще одной важной проблемой.
— С какой же?
— С имперцами, засевшими в лесах. Уже конец лета и если мы не обезопасим имперский тракт, то армия съест сама себя.
— Понимаю твою озабоченность, благородный Бирт. Мы постараемся найти подходящих…специалистов.
— Что же, раз так, то собрание можно считать законченным.
Бирт глядел в спины уходящим магам, и в голову сама собой закралась мыслишка: «А все же, как Шахрион сумел выбить дозволение обучать магов в Академии?»
Слова капают и тянутся, будто смола — кровь деревьев, льющаяся из раны, оставленной топором лесоруба.
— Сим подтверждаю свое желание встать на путь Истины и Света. — И да будут они прокляты Матерью. — И смиренно прошу венценосцев Лиги простить мне и моим предкам страшные прегрешения, совершенные ими по природной злобе и глупости, и обиды, нанесенные свободным народам и унижения, которым они подвергались. — И клянусь вам своей жизнью, что обиды и унижения, которые я нанесу вам, будут во сто крат страшнее. — Я прошу лишь смилостивиться над моими несчастными подданными, несущими на своих плечах тяжкое бремя непомерных налогов, — которых вы на них навесили по праву сильного, — и вынужденных голодать, — потому что вы не даете осушать болота и сводить леса. — Золотые жилы в горах Ужаса оскудели и почти не дают благородный металл, поэтому я молю о снисхождении. — И времени, чтобы подготовиться. Остальное я возьму сам!
Речь закончилась, осталось лишь поставить подпись и договор, выстраданный унижениями, лестью и взятками, вступит в силу.
Перо погрузилось в чернильницу и медленно воспарило над нею, сбросив вниз угольную слезинку.
Один росчерк и с прошлым будет покончено, а имена предков и их заслуги окажутся втоптаны в грязь на долгие годы, может быть, навсегда.
Один росчерк, и откроются новые возможности, которыми только и надо что распорядиться.
Один росчерк…его так просто сделать…и так сложно.
Перо заскрипело по пергаменту, оставляя на нем затейливые дорожки. Вот и все.
Шахрион отложил писчие принадлежности, и слуга капнул на документ заранее подготовленный воск, в котором император оставил оттиск своего кольца, после чего воззрился на торжествующего венценосца.
Тист Второй Ириулэн и его придворные даже не старались скрыть радости, видя унижение последнего в роду некогда грозных императоров. А вот эльфов не было — эти сразу же резко выступали против договора. Они умны, эти перворожденные, и не хотят усиления Исиринатии. Только кто же будет их спрашивать? Время нелюди прошло, наступила эпоха человека.
Шахрион украдкой бросил взгляд на стоящего за правым плечом венценосца Настоятеля Ордена.
Да, эпоха человека, верующего в Отца.
Всего девять лет прошло со дня подписания мирного договора, семь со дня памятной поездки в Радению и три с момента пробуждение лича, и вот он, мальчишка, у которого пока что вместо щетины растет один пух, стоит здесь, во дворце венценосца, униженно подписывает бумагу, делающую императора вассалом исиринатийского властителя.
Выгодная торговля для кошачьих купцов, отказ от поддержки своих былых союзников, признание преступлений императоров, и все это лишь для того, чтобы получить шанс на победу в далеком будущем.
