Доходяга вдруг повернул голову, вздрогнул, а потом резко открыл глаза и, метнувшись вперед, схватил меня за руку. Я от неожиданности дернулась и едва не вывалилась из телеги через край.
— Где он, где… не отдавайте меня ему, не надо! — Чуть не заплакал несчастный. Онемев от неожиданности, я молча выдирала руку из его хватки.
— Стой! — Он еще крепче сдавил моё запястье.
— Ай! Больно же!
— Он… он везде меня найдет. Бесполезно… — Мужик начал закатывать глаза, потом судорожно заозирался, но кроме тележной обрешетки, вечернего неба и моей физиономии, перекошенной от боли и усердия, не заметил. Руку вернуть не получалось. Да на что она ему сдалась, я и так слушаю!
— Он настигнет… дурак… думал, удача… надо было слушать… а я могу перехитрить! — Он внезапно расплылся в ухмылке, впечатлившей меня еще больше, и ухватился за меня второй рукой, как утопающий. Я взвизгнула от боли.
— Девочка, девочка, слушай! — Попросил мужчина, разжимая хватку. Я помассировала запястье, не отрывая от него напряженного взгляда. Сбрендил, окончательно.
— Возьми это… Девочка! Возьми! И спрячь… хорошо спрячь, никому не показывай! И не говори никому, что видела меня! На, держи…
Он силой впихнул мне в ладонь кулон на серебряной цепочке. Черный каменный ромб в середине просвечивал темно-красным. Он мне сразу не понравился, но камень уже вложили в мою руку, для верности еще и пальцы сжали.
— Все, иди… дарю это тебе, прими в дар… и не показывай… не говори про меня… Принимаешь? Не выкинешь!? — Он опять схватил меня за кисть и больно сжал.
— Да принимаю, принимаю, руку отпусти!
Он послушался и обмяк, бормоча себе под нос что-то невнятное. Я машинально запихнула кулон в карман, и тот сквозь ткань прильнул к коже как кусок льда, доставив не очень приятные ощущения. Но ощущения волновали меня меньше собственной безопасности. Я быстро перепрыгнула через бортик и поспешила к городу, то и дело оглядываясь через плечо: а ну как сзади бежит этот блаженный??
Блаженный не бежал.
Вытащила камень и покрутила перед глазами. На вид красивый, да и цвет редкий. Может, он драгоценный? А насколько? Гранат? Может, редкий черный алмаз? Хм… Надо будет проверить…
Пока что, чтобы не украли, я распутала цепочку и надела себе на шею, спрятав камень за воротник.
***
— То есть как мусор!? А цепочка!? Серебряная же! Се-ре-бря-на-я! А это черный алмаз!
— Это не алмаз. — Скучающе проронил седой гном за прилавком. — Это мусор дешёвый, на приисках его пруд пруди. Думаешь, я алмаз от обычного пещерного кристалла не отличу, если его огранить и отшлифовать? А цепочка не серебряная, а стальная. Такие не беру, тащись дальше.
— Да мне уже в четвертой точке отказывают!.. — растерялась я. — Что мне делать?
— И в пятой откажут — философски заметил гном. — Не дам я за него ничего.
Я с раздражением вымелась на улицу.
Поздней ночью народу в городе, казалось, прибавилось. То ли сегодня был какой-то праздник, то ли для них просто прошедший солнечный день был поводом для сбора, но народ заполонил все свободное пространство. Жонглировали горящими шарами факиры, зазывали к себе лавочники, перебирая начищеные, сверкающие побрякушки, тетки с пирожками сновали в толпе, распродавая выпечку и смываясь до того, как ее качество успеют оценить.
Я с ужасом метнулась от сверкнувшего в пяди от виска кинжала. Жонглеры чертовы! Парень расхохотался, уверяя меня вслед, что чем-чем, а уж ножом он бы меня не тронул. Дурак.
Всюду, всюду горели огоньки: факелы, светильники в палатках, свечи у лоточниц, да и факиров было очень уж много на мой взгляд. Вокруг цыган вообще было не протолкнуться, там и гадали, и играли на барабанах с бубнами, и даже танцевали. Я бы даже приняла участие, если бы не поганое настроение.
А так, протолкавшись по рядам, я нашла лавку ведуньи (не проезжей, местной, успевшей обустроиться в отдельном деревянном домике, вплотную с палатками) и просочилась внутрь, оттеснив какую-то толстую бабу, как раз нацелившуюся на вход. Та охнула и только собралась разразиться гневной тирадой о пользе очереди и вреде тех, кто ее нарушает, как я захлопнула дверь. Я была уверена, что мое дело более срочное, чем тёткин наговор на кур, о котором она рассказывала соседке.
В лавке было темно и как-то мрачно, совсем не как дома. Единственным источником освещения были четыре свечи — по две на подсвечнике, на краях стола. С потолка мохнатыми вениками свисали пучки травы (сомневаюсь, что целебной, обычное сено для красоты) и такие же пучки вперемешку с чьими-то зубами, когтями, перьями и лапками, развешаны по стенам. Амулеты, обереги, кольца и цепочки блестели на прилавках, маленькие полки, словно чешуей, были уставлены пузырьками с загадочными снадобьями, и посреди всего «великолепия» слабо мерцал пресловутый хрустальный шар. Куда ж без него.
С противоположной от входа стены на посетителя скалилось тощее чучело волка, подкрашенного в черный цвет и выдаваемого за волкулака. Плохо выдаваемое; ни разу не видя ни того, ни другого вживую, только на гравюрах, я все равно увидела подделку.
