Завернув за угол дома, он неожиданно встретился взглядом с девушкой и вздрогнул. Странное теплое чувство шевельнулось в груди. Тонкую талию, на которую вдруг захотелось опустить ладони и придвинуть ближе к себе, девушка опоясала широким темным кушаком с нарядной вышивкой и кисточками на концах. Он контрастно выделялся на фоне плотного желтого платья, туго сходящегося на пышной груди, к которой вдруг захотелось прижаться щекой, согреваясь в уюте женской ласки. Цэрин тряхнул головой, прогоняя неуместные мысли.
У ее ног, склонив голову над каменном желобом, тянущимся куда-то вниз по улице, сидела на корточках вторая девушка, одетая в плотный халат блеклого песочного цвета, а оттого не столь приметная. С ее черных мокрых волос в желоб стекала вода. Первая незнакомка запоздало охнула и выронила ковш, из которого поливала волосы подруги.
– Пасса́нг! – воскликнула та, что сидела. – Ты чего?! Руки не держат?
– Там…
– Да, вон там. – Она указала на оброненный ковш. – Поднимай быстрее! Я замерзла уже. Полоскать волосы на ветру то ещё…
– Чужак!
Сидящая резко обернулась и вытаращилась на Цэрина. На юном лице отразилось удивление пополам с испугом.
– Светлого дня, красавицы, – сипло поздоровался он и, сложив руки вместе, прижал их к груди, показывая, что пришел с миром. Даже язык высунул и затем попытался дружелюбно улыбнуться. Но, видимо, подбитое лицо и обветренные губы произвели обратный эффект.
Убегая, мокрая девица крикнула подруге:
– Пассанг, не стой столбом, зови своих мужей!
Девушка в желтом словно отмерла, ее пышная грудь приподнялась на вдохе, красиво очерченные губы разомкнулись:
– Да́ва! Чу́нта! Цзянья́н!
И не было в ее голосе ничего приятного. Мнимая теплота истаяла, и Цэрин плотнее закутался в плащ. На зов выбежали мужчины, похожие друг на друга, словно братья – кто из дома, кто из хозяйственной пристройки. Они встали перед Цэрином, сжимая кулаки и загораживая Пассанг.
– Ты кто такой? Чего нашу жену пугаешь? – выступил вперед бородач.
После того, как он поведал о своих злоключениях, местные оттаяли, пригласили передохнуть и разделить с ними пищу. Во время трапезы посмотреть на чужака сбежались все соседи, кто был дома. Даже дети, которых не пустили на порог, заглядывали в окна. Цэрина засы́пали вопросами, но у него не было ответов. Он ведь и сам не мог вспомнить, кто он такой и как оказался в подгорных пещерах.
Женщины заваривали чай, подносили на стол ячменные лепешки, крупные пельмени-момо, приготовленные на пару, горные бобы и овощи, а оставшиеся не у дел соседи топтались вдоль стен, с нескрываемым любопытством прислушиваясь к каждому слову, переглядываясь и перешептываясь. Да, гостеприимство обязывало с почтением отнестись к скитальцу, однако доверия к нему не было. Чунта, щуплый угловатый мужчина без двух передних зубов, шепелявя и брызжа слюной, принялся рассказывать о том, куда ведут дороги из их деревни. И за этим скрывался вежливый намек, что честь Цэрину оказали, но пора бы чужаку покинуть эти места.
– Но мне некуда идти, – ответил он, понимая, что у него нет сил даже подняться с лавки. Хотелось прикрыть глаза и тихонько застонать от усталости, как это периодически делала беременная женщина с огромным животом, сидящая через пару человек от него.
Перешептывания стали громче.
– Северная тропа непременно приведет тебя в Икхо! – воскликнул Чунта, перекрикивая остальных.
– Да-да. Монастырю всегда нужны трудолюбивые руки! – подхватили за столом.
– Не так уж и далеко.
– Верно! Всего пара пиал пути![3]
Возгласы сливались, смешиваясь с внутренними голосами, которые никак не желали выветриваться из головы. Но Цэрин так устал, что уже не обращал внимания. Разомлев от обильной пищи, он начал проваливаться в дрему.
– Перестаньте! – с лавки поднялся мужчина в овечьей шапке, которую отчего-то не снял. – Ну куда же ему идти, когда он и сидит-то с трудом.
– И что ты предлагаешь, Пху́бу? Оставить его в доме?
– Может и оставить, – кивнул тот.
– Да ты что? – возмутилась Пассанг, расплескав чай. – Посмотри на него! Избитый. И эти волосы… Он же странный! Мы ведь его не знаем!
– Так узнаем, – твердо заявил Пхубу, поводя плечами. – Помощники в деревне не помешают, да вот хоть бы и мне. А не сойдемся, так путь в монастырь всегда открыт.
Снова поднялся гул голосов, но Цэрин уже не мог вслушиваться. Он чувствовал теплую благодарность к человеку, так и не снявшему шапку. Но дремота все сильнее утягивала в мир снов, и, казалось, что никакие звуки уже не смогут вырвать Цэрина из ее вожделенных объятий.
