Далее, Эрнест написал домой письмо, выдержанное совершенно в иных тонах, чем все его прежние письма. Обычно это всё были формальные отписки и вода, ибо, как я уже объяснял, если ему случалось написать о чём-то интересующем его на самом деле, матери тут же начинало хотеться узнать всё больше и больше, и каждый новый ответ был как отрубание очередной головы у гидры, чтобы на её месте выросло полдюжины и больше новых вопросов, и всегда с одним результатом — надо было сделать не так, а по-другому, или надо немедленно отказаться от того, что он наметил делать. Теперь же дело приняло новый оборот, и он — в тысячный раз! — подумал, что вот теперь следует курсу, который мать с отцом одобрят, которым заинтересуются, и, наконец, установят с ним отношения большего взаимопонимания, чем было у них в обычае дотоле. Итак, он написал бурное, взволнованное письмо, — которое, когда я его прочёл, меня сильно позабавило, — но слишком длинное, чтобы его воспроизводить. Вот один отрывок: «Я теперь направляюсь ко Христу; боюсь, что многие, очень многие из моих университетских товарищей удаляются от Него; мы должны молиться за них, чтобы они обрели, как я обрёл, мир, который во Христе». Эрнест передал мне это письмо в связке с другими, которые отец прислал ему по смерти Кристины, — а она их бережно хранила, — и, читая этот отрывок, от стыда закрыл лицо руками.
— Я могу его не приводить, — сказал я. — Хочешь?
— Ни в коем случае, — отвечал он. — А если кто из моих друзей-доброхотов сохранил и другие свидетельства моей глупости, выбирайте из них любые лакомые кусочки, которые могут позабавить читателя, — пусть себе повеселится.
Но вообразите, какой эффект такого рода письмо — настолько ничем не предвещаемое — должно было произвести в Бэттерсби! Даже Кристина удержалась от экстаза по поводу того, что её сын открыл для себя силу слова Христова, а уж Теобальд и вовсе перепугался до беспамятства. Оно, конечно, хорошо, что у сына не будет никаких сомнений и трудностей, что он примет сан, не поднимая вокруг этого никакого шума, но в таком внезапном преображении человека, до той поры не выказывавшего ни малейшей склонности к религии, отец почуял неладное. Он ненавидел людей, не умеющих вовремя остановиться. Эрнест же всегда был такой странный, такой