— Не ругай его за то, что он такой легкомысленный, что хватается за что-то и тут же бросает. А как иначе человеку узнать свою силу и слабость? Для мужчины род занятий, — сказала она со своим знаменитым озорным смешком, — это не то, что жена, которую заводят раз навсегда, на радость и на горе, безо всяких гарантий. Пусть себе попробует и то, и сё, пусть поищет, что ему нравится на самом деле, — а это будет то, к чему чаще всего захочется возвращаться; когда он поймает себя на этом, вот пусть тогда на этом и остановится; но я рискну предположить, что это случится с ним лет в сорок или сорок пять. Тогда все эти шатания пойдут ему на пользу, если он такой человек, как я надеюсь.
— И самое главное, — продолжала она, — не позволяй ему выбиваться из сил, разве что раз или два в жизни; ничто не удастся сделать хорошо, да и не стоит оно стараний, если не даётся сравнительно легко. Теобальд с Кристиной дадут ему щепотку соли и велят насыпать на хвост семи смертным добродетелям, — и она снова засмеялась в привычной для себя манере — наполовину насмешливой, наполовину душевной. — Если он любит блины, пусть ест их во вторник на масленой неделе, но и довольно.
Это были её последние связные слова. С той минуты ей становилось всё хуже, и она уже не выходила из бредового состояния до самой смерти, которая наступила менее двух недель спустя, к невыразимой печали всех, кто её знал и любил.
Братья и сёстры мисс Понтифик были заранее извещены в письмах, и все до единого мгновенно примчались в Рафборо. Ко времени их приезда бедняжка была уже давно в бреду, и я даже рад, имея в виду покой её души в последние мгновения жизни, что она так и не пришла в сознание.
Я знал этих людей с самого их рождения, знал так, как может знать человека только тот, кто играл с ним в детстве. Я знал, что все они — может быть, Теобальд меньше остальных, но в той или иной степени все — портили ей жизнь, как могли, покуда смерть отца не позволила ей стать самой себе хозяйкой, и мне было неприятно смотреть, как они один за другим слетались в Рафборо и первым делом вопрошали, вернулось ли к сестре сознание настолько, чтобы она могла с ними увидеться. Все знали, что, заболев, она послала за мной, и что я оставался в Рафборо до конца; и я признаюсь, что был зол на них за ту смесь подозрительности, презрения и назойливого любопытства, с какой они на меня косились. Думаю, все они, кроме Теобальда, и вовсе перестали бы меня замечать, если бы не догадывались, что я знаю нечто такое, что им самим не терпелось узнать и что они имели шанс узнать от меня, — ибо было совершенно ясно, что я каким-то образом замешан в составлении завещания их покойной сестры. Никто из них не мог, конечно, подозревать, как оно было составлено для посторонних глаз, а боялись, думаю, того, что мисс Понтифик завещала все деньги на общественные нужды. Джон в самой своей вкрадчивой манере сказал мне, что, как ему помнится, сестра говорила ему, что подумывает направить деньги на создание коллегии помощи нуждающимся драматургам; я не возразил и не подтвердил, и его подозрения, не сомневаюсь, усилились.
Когда наступил конец, я попросил адвоката мисс Понтифик в письменном виде известить её братьев и сестёр о том, как она распорядилась своими деньгами; они были вне себя от гнева, что, в общем, не противоестественно, и разъехались по домам, не дожидаясь похорон и не удостоив меня ни малейшим знаком внимания. Это было, пожалуй, самой доброй услугой, какую они только могли мне оказать, ибо их поведение так меня разозлило, что я даже почти примирился с завещанием Алетеи — благодаря удовольствию, которое вызвала во мне злость, этим завещанием порождённая. Если бы не это, завещание было бы мне, как острый нож, ибо благодаря ему я оказывался в положении, которого стремился изо всех сил избежать, и, кроме того, под грузом большой ответственности. Но делать было нечего, оставалось только следовать естественному ходу событий.