– Пока что еще не вся карта вошла в империю Хубилая, – заметил я. – Ну, за этим дело не станет, – ответил Чао тем же скучным тоном, которым он рассказывал о своей должности. И начал показывать. – Вся территория здесь, южнее реки Янцзы, пока остается империей Сун, чья столица располагается вот тут, в красивом прибрежном городе Янчжоу. Но если присмотреться повнимательнее, то можно заметить, что империю Сун на границах теснят наши монгольские армии. Все же, что лежит к северу от Янцзы и прежде было империей Цзинь, теперь входит в Китай. А вот здесь, на западе, все земли удерживает ильхан Хайду. Высокогорным государством Тибет, расположенным к югу оттуда, управляет ван Укуруй, один из многочисленных сыновей Хубилая. Все битвы в основном ведутся в настоящее время здесь – на юго-западе, – где орлок Баян по прозвищу Стоглазый, один из лучших полководцев Хубилая, завоевывает провинцию Юньнань.
– Я уже слышал это название.
– Богатая и плодородная страна, но населена мятежным народом юэ, – равнодушным тоном произнес Чао. – Когда юэ наконец станут благоразумными и подчинятся Баяну, Хубилай получит Юньнань, и тогда, увидите, мы плотно окружим и все оставшиеся провинции Сун, так что им придется сдаться тоже. Великий хан уже подобрал название для этих земель. Их станут называть Манзи[201]. Тогда Хубилай-хан будет править всей территорией, которую вы видите на этой карте, и даже больше: от холодной Сибири на севере и до джунглей страны Тямпы[202] на жарком юге; от Китайского моря на Дальнем Востоке и до западных земель, которые находятся уже за пределами этой карты.
Я заметил:
– Боюсь, что Хубилаю и этого будет недостаточно.
– Вы совершенно правы, господин Марко. Всего год назад он предложил монголам рискнуть и двинуться в восточном направлении. Впервые им пришлось сражаться на море. Великий хан отправил целую флотилию chuan на разведку в Китайское море, к островам, которые называются Японскими, в империю карликов. Эта первая попытка была отбита карликами, но Хубилай, несомненно, попробует снова и более основательно. – Министр немного помолчал, задумчиво глядя куда-то поверх огромного красочного макета, а затем сказал: – Какая разница, сколько именно земель он захватит? Когда падет империя Сун, в руках у Хубилая окажется Поднебесная империя, которая когда-то полностью принадлежала хань.
Это прозвучало так беззаботно, что я заметил:
– Вы можете говорить со мной об этом более откровенно, если хотите, господин министр. Я пойму ваши чувства. Вы ведь сами как-никак хань.
– Откровенность? Чувства? А зачем? – Он пожал плечами. – Многоножка не падает, даже когда умирает. И, подобно ей, народ хань все выдержит и всегда будет существовать. – Он начал снова накрывать стол полотном. – Или, если вы предпочитаете более живой образ, старший брат, – мы, подобно женщине во время jiao-gou, просто поглощаем и вбираем в себя пронзающее нас копье.
Я заметил, без малейшего сарказма, вполне дружелюбно, поскольку мне даже за такое короткое время действительно понравился молодой художник:
– Министр Чао, похоже, что jiao-gou постоянно занимает все ваши мысли.
– Почему нет? Я же мужчина. – Его голос снова звучал беззаботно. Чао Менг Фу проводил меня обратно в кабинет. – С другой стороны, как говорится, из всех женщин шлюха громче остальных возмущается, когда ее насилуют. Вот, взгляните, что я рисовал, когда вы пришли. – Он развернул шелковый свиток на доске для рисования, и я снова изумленно выдохнул:
– Porco Dio!
В жизни мне не доводилось видеть подобной картины. Правда, чувства она вызывала самые противоречивые. Ни в Венеции, где немало различных произведений искусства, ни в других странах, в которых я побывал, мне ни разу не встречалась столь изысканно написанная картина: краски ее были на редкость естественными, а свет и тени располагались так, что, казалось, мои пальцы могли погладить все выпуклости и погрузиться в углубления. Предметы были такими совершенными по своей форме, что создавалось впечатление, будто бы они движутся перед моими глазами. И в то же время это была картина, несомненно выполненная, так же как и любая другая, на плоской поверхности.
– Обратите внимание на изображение, – произнес мастер Чао занудным голосом, словно docent[203], показывающий ученикам витражи в базилике Сан Марко. – Только художник, способный работать в неосязаемой технике feng-shui, может так точно передать одновременно материальность плоти и суть души.
И в самом деле, все шесть человек, изображенные в манере мастера Чао, были мгновенно и безошибочно узнаваемы. Я видел каждого из них в этом самом дворце – живых, дышащих и двигающихся. И хотя здесь они были изображены на шелке, все шестеро – от волос на головах и до оттенков кожи, от замысловатых вышивок на одеждах и до крошечных вспышек света, оживлявших их глаза, – были совершенно живыми, только застывшими, и каждый человек волшебным образом уменьшился до размера моей ладони.
