Пожар к тому времени уже полностью потушили, остались лишь струйки дыма и шипящего пара. Все водоносы и зеваки ушли, потому что никого не привлекает общество гробовщиков. Я остался из уважения к погибшим. Остались также Ноздря, чтобы поддержать меня, и Чимким, ибо в его обязанности входило проследить за тем, чтобы все было сделано по правилам. Да, остался еще мастер Ши: ему по дол гу службы надо было исследовать останки и все тщательно записать.
Облаченные в пурпурные одежды придворный мастер похоронных дел и его помощники, хотя они и привыкли видеть смерть в разных формах, очевидно, считали свою работу неприятной. Они огляделись, затем ушли, чтобы вернуться с какими-то мешками из черной кожи, деревянными лопаточками и швабрами. Затем они обошли все мои комнаты и прилегающую садовую территорию, отчищая и подметая швабрами останки и укладывая их в мешки. Когда они наконец закончили, мы вчетвером вошли и обследовали руины, но бегло, потому что повсюду стояла ужасная вонь. Зловоние складывалось из запахов дыма, древесного угля, горелого мяса и – непочтительно так говорить о красивых молодых покойницах – экскрементов, потому что в то утро я не дал девушкам возможности опорожнить желудки.
– Что же ты, интересно, сделал с huo-yao, – мрачно спросил мастер огня, – если он, воспламенившись, произвел такие разрушения?
– Мне казалось, что порошок надежно прикрыт крышкой глиняного горшка, мастер Ши, – сказал я. – Может, рядом оказалась искра?
– Должно быть, сильно нагрелся сам горшок, – заметил он, бросив на меня сердитый взгляд. – А ведь глиняный горшок гораздо более взрывоопасен, чем индийский орех или сахарный тростник. Если бедные девушки стояли рядом с ним в то время…
Я отшатнулся от иудея, не желая больше ничего слышать о бедных девушках. В углу, к своему удивлению, я обнаружил в полностью разрушенной комнате одну целую вещь. Это была фарфоровая ваза, только несколько осколков оказалось отбито у нее с краю. Когда я заглянул внутрь, то увидел, почему она уцелела. Именно в эту вазу я высыпал первую меру huo-yao, а затем налил туда воды. Порошок спекся в монолитный брикет, который почти целиком заполнил вазу и сделал ее не восприимчивой к повреждениям.
– Посмотрите-ка на это, мастер Ши, – сказал я, показывая ему вазу. – Huo-yao, оказывается, может и предохранять, а не только разрушать.
– Значит, сначала ты решил его намочить? – произнес он, заглянув в вазу. – Я мог бы и так сказать тебе, что порошок высохнет, превратившись в монолит, и станет совершенно бесполезным. Хотя, по– моему, я упоминал об этом. Однако, по-твоему, это ayn davàr[209]. А ведь принц прав: Марко Поло во всем хочет убедиться на собственном опыте…
Я не слушал ворчание мастера огня, потому что в моем мозгу зашевелилось смутное воспоминание. Я вытащил вазу в сад, отыскал среди отмытых до белизны камней, окружавших клумбу, один и воспользовался им в качестве молотка, чтобы разбить фарфор. Когда отлетели все осколки, у меня в руках оказалась тяжелая серая глыба в форме вазы из спекшегося в монолит порошка. Я внимательно осмотрел ее, и воспоминание стало четким. Ну конечно, хурут! Я вспомнил, как монгольские женщины в степи раскладывали на солнце бурдюки для молока, чтобы те высохли и стали твердыми, а затем делали шарики, которые хранились долгое время, не слипаясь между собой. В любой момент из них можно было срочно приготовить пищу. Я снова поднял камень и стучал по глыбе huo-yao до тех пор, пока не отбил несколько кусочков; по размеру и внешнему виду они напоминали рассыпанный мышиный помет.
Я осмотрел их, потом снова подошел к мастеру огня и неуверенно произнес:
– Мастер Ши, взгляните на это и скажите мне, если я ошибаюсь… – Ошибиться трудно, – ответил он с презрительным смешком. —
Это мышиное дерьмо.
– Это катышки, которые удалось отколоть от глыбы huo-yao. Мне кажется, что в этих шариках содержатся в твердом состоянии и правильной пропорции все три составляющих порошка. И поскольку он теперь сухой, то может воспламениться, как…
– Yom mekhayeh![210] – воскликнул он охрипшим голосом на своем родном языке. Очень, очень медленно иудей поднял катышки с моей ладони и положил на свою, затем низко склонился над ними и снова хрипло что-то произнес, но уже на языке хань: я узнал несколько слов вроде «hao-jia-huo», что было выражением удивления; «jiao-hao», означавшее восхищение; и «chan-juan» – так обычно в Китае восхваляют красивых женщин.
Неожиданно мастер Ши начал метаться по разрушенной комнате, пока не нашел все еще дымящуюся щепку. Он помахал ею, чтобы она разгорелась, и побежал в сад. Мы с Чимкимом последовали за ним, повторяя: «Только, пожалуйста, будьте осторожны!» Мастер огня прикоснулся горящим концом к катышкам, и они, ярко вспыхнув и зашипев, исчезли, совсем как порошок.
– Yom mekhayeh! – снова выдохнул мастер огня, затем повернулся ко мне и, вытаращив глаза, пробормотал: – Bar mazel![211] – После этого он обратился к принцу на ханьском языке: – Mu bujian jie.
