– Почти полвека прошло с тех пор, достойнейший, а ведь вы всего лишь бегло видели его во время случайной встречи?
– Человек, освященный зачатками мудрости, обязан дать ей созреть, не отвлекаясь ни на что. Я подчинил всю свою жизнь лишь одному устремлению. Я не прерываю своих размышлений даже для того, чтобы принять пищу. – Он придал своим морщинам и пятнам вид блаженной муки. – Я питаюсь только случайной чашкой слабого чая.
– Я уже слышал о подобном воздержании, достойнейший. В то же время, я полагаю, вы делитесь с подчиненными плодами своих размышлений, чтобы наставлять их?
– Ну что ты, вовсе нет, мой молодой светлейший сын. – Его морщины перестроились и приняли испуганное и даже слегка обиженное выражение. – Мудрости нельзя научить, мудрости должно учиться. То, чему учатся другие, это их дело. А теперь, если ты извинишь меня, я вынужден тебя покинуть, ибо наша короткая встреча слишком отвлекла меня от размышлений…
Разумеется, я подчинился и оставил его в одиночестве, а затем нашел прыщавого ламу, не такого возвышенного по своему положению, и спросил, что тот делает, когда не возносит молитвы при помощи барабана.
– Я размышляю, светлейший, – ответил он. – Что же еще я могу делать?
– Размышляете о чем, достойнейший?
– Я фиксирую свои мысленные усилия на Великом Ламе, потому что он однажды посетил Лхасу и видел там лицо Kiangan Kundün. А стало быть, он встретился с величайшей святостью.
– И вы надеетесь впитать немного святости, размышляя о нем?
– Дорогой мой, нет. Святость нельзя забрать, ее даруют. Я могу, однако, надеяться, что размышления прибавят мне немного мудрости.
– А эту мудрость, кому вы передадите ее? Вашим младшим ламам? Trapas?
– Ну что вы, светлейший! Никто не может искать уважение внизу, только вверху! Где еще может быть мудрость? А теперь, если вы простите меня…
Однако я не сдался, а пошел и разыскал trapas, который лишь недавно принял монашество после того, как долгое время пробыл новичком chabi, и спросил, о чем размышляет он.
– Ну как же, разумеется, о святости моих старших и лучших товарищей, светлейший. Они являются вместилищем мудрости во все времена.
– Но если они никогда ничему тебя не научат, достойнейший, то как же тогда эта мудрость придет к тебе? Вы все стремитесь и страстно желаете найти ее, но где же источник знания?
– Знания? – спросил он, преисполненный презрения. – Только земные создания вроде хань волнуются по поводу знания. Мы желаем найти мудрость.
Интересно, подумал я. Столь же высокомерного ответа я некогда удостоился и от хань. Однако мне слабо верилось и тогда и теперь, что инертность и безразличие представляют собой высочайшее достижение, к которому стремится человечество. По моему мнению, безмолвие не всегда свидетельствует об уме, а созерцание не всегда говорит о том, что разум работает. Большинство овощей тоже тихи и безмолвны. На мой взгляд, размышление – это не обязательно продуктивные и мудрые мысли. Я видел грифов, которые размышляли на полный желудок и не занимались ничем, кроме как переваривали пищу. Думаю, невразумительные и смутные утверждения не всегда выражают мудрость, такую таинственную и чистую, что только мудрецы могут ее понять. Изречения святых людей-потаистов были невнятными и маловразумительными, такими же, как тявканье их собак в лама-сараях.
Я отправился и нашел chabi – представителя самой низшей формы жизни в потале – и спросил, как он проводит свое время.
– Меня взяли сюда при условии, что я буду убирать улицу, – ответил мальчик. – Но, разумеется, бо́льшую часть своего времени я провожу, размышляя над мантрой.
– А что это такое, малыш?
– Несколько слов из Канджура – священного писания, отведенных мне для раздумья. Когда пройдет определенное время, данное мне для размышлений над мантрой – возможно, несколько лет, – и мой разум будет развит в достаточной мере, то меня, может быть, сочтут пригодным и повысят до статуса trapas, и тогда я уже стану размышлять над большими кусками из Канджура.
– А тебе не случалось, малыш, вычищая этот хлев, действительно призадуматься, как сделать это получше?
Он уставился на меня так, словно меня покусала бешеная собака.
– Вместо моей мантры, светлейший? Но для чего? Уборка – самое низменное из занятий, а тот, кто собирается возвыситься, должен смотреть вверх, а не вниз.
Я фыркнул.
– Твой Великий Лама только и делает, что сидит, скрестив ноги, и размышляет о Святейшем из Лам, тогда как те, кто по своему положению ниже его, сидят точно в такой же позе и размышляют о нем самом. Все trapas сидят и размышляют о ламах. Бьюсь об заклад, что тот новичок, который впервые задумается о чистоте, сможет уничтожить всю эту систему. Стань хозяином этой поталы, затем первосвященником потаизма, а со временем и повелителем всего Тибета.
– Весьма прискорбно, но вас, должно быть, покусала бешеная собака, светлейший, – сказал мальчик встревоженно. – Я побегу и приведу кого-нибудь из наших лекарей – того, кто чувствует биение сердца или нюхает мочу, – может, он сумеет помочь вашему несчастью.
