В кронах рожковых деревьев стоял гвалт. Ясное дело, бабуины. Эти неугомонные твари любят восседать на ветках, скорчившись в три погибели, и щелкать стручки, радостно скаля свои острые собачьи зубы.
В радиусе пятидесяти футов от рожкового дерева ночевать нежелательно. Но Гилстреп ничуть не расстроился. — Ладно! — вcкричал он с бодрым фатализмом, подкрутив усы. Им руководила высокая цель.
Он вознамерился отыскать племя, известное под именем «Толстопалых тамбо». Как всякий настоящий исследователь, Гилстреп знал: любое путешествие — лишь неcкончаемая череда нежданных столкновений, и бабуины, роняющие кожуру с веток рожкового дерева, — это еще ерунда. Зато он на Зимбабе (так звалась местная река в нижнем ее течении).
Зато он не в Мадфорде: не в родном городе, покинутом так давно, что Гилстреп напрочь позабыл, что за деревья там растут и что за люди живут — в памяти застряли лишь те, кто изводил его в детстве, да женщина, тщетно ожидавшая его из странствий. Звали ее Элвира Хауи. Мадфорд бесповоротно остался в прошлом. Как все, что помнится нам лишь смутно, он казался каким-то ненастоящим и слегка абсурдным, словно то был не реальный город, а детская игрушка, которую Гилстреп забросил, еще тогда, когда его называли «Фредди с Уэбстер-стрит».
Гилстреп охотно терпел лишения, но нестерпимо страдал, если ему досаждали. Потому-то он и бежал из Мадфорда. И с Элвирой порвал: она ведь едва не связала его по рукам и ногам, поскольку ни за что не желала покинуть этот уродливый город.
Скоро Рождество. Отлично! Он там, где ему хочется быть, на другой стороне земного шара, в Центральной Африке, на берегах Зимбабы под сенью рожковых деревьев и винтерторнов[1]. Гилстреп сознавал: если бы сейчас он находился в любой другой точке планеты, его неудержимо тянуло бы назад, на Зимбабу.
Иногда во время пеших переходов, шагая в одиночестве вдоль реки под жаркими лучами солнца, погрузившись в приятный транс полной удовлетворенности собой, Гилстреп вдруг вспоминал Мадфорд более отчетливо и морщился. Ох уж эта Элвира Хауи, зарабатывающая на жизнь уроками музыки, и гостиная ее дома, где она занимается с учениками, и весь ее дом, стоящий у Крэддокского моста в двух шагах от федерального шоссе; и само шоссе, проходящее по эстакаде, которая днем отбрасывала на город зловещую тень, а ночью озаряла его ослепительным светом фар и прожекторов; и шум машин, заглушающий арфу Элвиры. Даже в темное время суток Мадфорд не знал, что такое тишина.
Опоры эстакады были разрисованы граффити, а под ее сводами ютились в своеобразных вигвамах бомжи и алкаши. Тут Гилстреп начинал перебирать в памяти все, что было ему особенно омерзительно: мусор, грязные задние сиденья мадфордских такси, бессмысленные улыбки таксистов. Звуки закусочной: «хлюп-хлюп-хлюп» засасываемой «кока-колы», громкий скрежет ледяных кубиков на зубах. Цирковые тигры и собачки, надетые задом наперед бейсболки, ликующая фальшь статей в «Мадфорд мессенджере». Грязные руки, холодные глаза, рекламные щиты, дурной запах изо ртов, почти все флаги. Привычка ставить мокрые стаканы с лимонадом прямо на книги, и выхлопные газы автобусов, и идиотский смех телезрителей. Мэр Маццола и дантистка Энид Хьюго, лабрадор Заскок — сосед Бримбл держал целую свору слюнявых псов; Моррис, кот Элвиры; почти все дети; а в эту пору года — еще и всё, связанное с Рождеством: входишь в лифт — тебе проигрывают надоевший рождественский гимн, идешь по улице — на каждом углу подстерегает пузатый Санта-Клаус и вихляются на шатких подставках перегруженные игрушками елки.
Гилстреп жаждал новых впечатлений; в Африке его на каждом шагу охватывало радостное волнение при мысли: «А ведь я здесь впервые в жизни» или, что было еще лучше, «В жизни ничего подобного не видел!».
Или — самое восхитительное — «И никто до меня не видел — я первый!».
В-общем, он чувствовал себя замечательно. Хотя ему перевалило за пятьдесят, он запросто мог за полдня проехать энное количество миль на велосипеде; запросто мог сделать энное количество отжиманий. И не только мог, но часто проезжал и делал. — Главное в любом путешествии, — повторял он, — это не оглядываться назад.
Добравшись до Чамбо, он начал спускаться по Зимбабе в сопровождении туземцев-носильщиков на лодках-долбленках (вода в реке стояла низко, сезон дождей должен был начаться лишь в середине декабря). Немного выше Кавабы он расплатился с носильщиками, отослал их обратно и продолжил путь в одиночку, цепляясь крагами за колючие кусты.
Гилстрепа окликнул нахальный детский голосок:
— Уходи! Уходи!
— И не подумаю! — оскорбленно вскричал Гилстреп... и несколько сконфузился, осознав, что затеял спор с сидящей на дереве птицей. Разумеется, то была пресловутая африканская птичка-«уходи», прозванная так за свой крик.
— Я здесь насовсем, — заявил Гилстреп.
