– Что ж, – сказал он, пытаясь восстановить свое обычное самообладание. – Я не думал, что это тебя задевает. Ты ведь никогда не предпринимала попыток меня остановить.
Я уставилась на него в полном изумлении.
– Остановить тебя? – спросила я. – А что я должна была сделать? Вскрывать над паром твою корреспонденцию и махать письмами у тебя перед носом? Устроить сцену на рождественской вечеринке факультета? Пожаловаться декану?
Фрэнк поджал губы, но тут же расслабился.
– Ты могла бы вести себя так, как будто для тебя это имеет значение, – тихо произнес он.
– Это имело значение, – выдавила я из себя.
Он покачал головой, продолжая смотреть на меня темными в свете лампы глазами.
– Не в достаточной степени.
Фрэнк помолчал. Лицо его бледным пятном маячило над халатом. Потом он обошел кровать и остановился рядом со мной.
– Иногда я задумывался, вправе ли я винить тебя? – сказал он задумчиво. – Он был похож на Бри, да?
– Да.
Фрэнк дышал тяжело, почти хрипел.
– Я вижу это по твоему лицу, когда ты смотришь на нее, я вижу, что ты думаешь о нем. Будь ты проклята, Клэр Бошан, – сказал он почти нежно. – Будь проклята ты и твое лицо, которое ничего не может скрыть: ни твоих мыслей, ни твоих чувств.
За этим последовало молчание из тех, на фоне которых становится слышным обычно неуловимое дыхание дома. К которому прислушиваешься, силясь притвориться, что ты не слышал того, что было только что сказано.
– Я действительно любила тебя, – тихо произнесла я после затянувшейся паузы. – Когда-то.
– Когда-то, – эхом отозвался он. – Я должен быть благодарен за это?
К моим онемевшим губам стала возвращаться чувствительность.
– Я же говорила тебе, – сказала я. – А потом, уже потом… Фрэнк, я же старалась.
То, что он услышал в моем голосе, заставило его на миг замереть.
– Старалась, – очень тихо повторила я. – Но если тебе этого было недостаточно, ты мог уйти давным-давно.
Он отвернулся, подошел к моему туалетному столику и, рассеянно перебирая лежавшие там предметы, заговорил:
– Поначалу я просто не мог бросить тебя – беременную, одну. На это способен только подонок. А потом… Бри.
Невидящим взглядом он уставился на помаду, которую держал в руке, и бережно положил ее на стеклянную столешницу.
– Я не мог от нее отказаться, – еле слышно признался Фрэнк, и, когда повернулся ко мне, его глаза на затененном лице походили на бездонные темные дыры. – Ты знала, что я не могу иметь детей? Я… проверялся несколько лет назад. Я бесплоден.
Я покачала головой, не решаясь заговорить.
– Бри моя, она моя дочь, – произнес он как будто самому себе. – Единственный ребенок, других у меня никогда не будет, но ты не можешь видеть ее, не думая о нем! Интересно, без этого постоянного напоминания ты бы забыла его со временем?
– Нет.
Это произнесенное шепотом слово поразило его, как электрическим шоком. Он застыл на месте, потом распахнул шкаф и принялся судорожно напяливать на себя одежду поверх пижамы. Я стояла, обхватив себя руками, глядя, как он надевает пальто и выбегает из комнаты. Ворот его голубой шелковой пижамы торчал поверх каракулевого воротника.
Я услышала, как закрылась входная дверь – ему хватило самообладания не хлопнуть ею, – а потом звук неохотно разогревающегося мотора. Свет передних фар скользнул по потолку спальни, когда машина подалась задом по дорожке и унеслась, оставив меня одну в измятой постели.
Фрэнк не вернулся. Я пыталась заснуть, но поймала себя на том, что лежу неподвижно на холодной кровати, заново переживая этот спор и прислушиваясь, не зашуршат ли шины на дорожке. Ничего хорошего в этом не было. Наконец я встала, оделась, оставила записку для Бри и вышла из дома.
Из больницы не звонили, но почему бы мне не пойти и не взглянуть на моего пациента, все лучше, чем ворочаться, не находя себе места всю ночь. И честно говоря, я бы не возражала, если бы Фрэнк вернулся домой и увидел, что меня нет.
Улицы были скользкими, как сливочное масло, черный лед поблескивал в свете уличных фонарей. Желтое фосфорное свечение зажигало хлопья падавшего снега. Не пройдет и часа, как пленка льда на мостовых скроется под свежей пудрой и ходить станет вдвое опаснее. Единственное утешение в том, что в четыре утра на улице никого нет и никого не подстерегает опасность. То есть никого, кроме меня.
В больнице меня окутал привычный, теплый, душноватый казенный запах и, словно пелена обыденности, отделил от оставшейся снаружи снежной черной ночи.
– С ним все в порядке, – тихо сказала мне медсестра, как будто обычный голос мог потревожить спящего человека. – Все жизненные показатели стабильны, анализы в порядке. Кровотечения нет.
Я и сама это видела: лицо пациента было бледным, но со слабым оттенком розового, как прожилки лепестка белой розы, и пульс в ложбинке горла был сильным и равномерным.
У меня вырвался облегченный выдох, а ведь я и не подозревала, что задерживаю дыхание.
– Хорошо, – сказала я. – Очень хорошо.
Сестра тепло улыбнулась, и я с трудом подавила порыв обнять ее. Больничная обстановка неожиданно показалась мне моим единственным прибежищем.
