Повариха скосила на него блестящий птичий глаз, выгнула бровь, как бы оценивая его смекалку, и хмыкнула.
– Да, парень, ты прав. Вроде бы ему надо радоваться. Да только не тут-то было. Не тут-то было! – многозначительно повторила женщина.
– А почему? – спросил Джеффрис без особого интереса.
– Он сказал, – повариха понизила голос в восторге от скандальности информации, – что ребенок не его!
Джеффрис, опрокинув вторую стопку, презрительно хмыкнул.
– Старый козел с молоденькой козочкой? Оно, конечно, тут всякое может случиться, но откуда его милости знать, чей это ребенок? Он с таким же успехом может быть и от него, и как ни крути, а главнее всего тут слово его леди!
Тонкие губы поварихи растянулись в широкой злорадной улыбке.
– Ну я же не говорю, будто он знал, чей это ребенок, но ведь есть один верный способ узнать, что он не его!
Джеффрис уставился на повариху, откинувшись на спинку стула:
– Что? Ты хочешь сказать, что его милость не способен?
При этой мысли его обветренное лицо расплылось в широкой ухмылке. Джейми почувствовал, как омлет снова поднимается к горлу, и торопливо хлебнул бренди.
– Ну, точно я сказать не могу… – Повариха чопорно поджала губы, но потом добавила: – Но вот горничная мне рассказывала, что простыни с их брачной постели после первой ночи остались такими же белыми, какими их постелили.
Это было уже слишком. Перебив довольный смешок Джеффриса, Джейми с глухим стуком поставил свой стакан и спросил напрямик:
– Ребенок жив?
Кухарка и Джеффрис уставились на него с удивлением, но женщина после короткого замешательства кивнула.
– Ну да, конечно. И к тому же славный здоровый малыш, как я слышала. Я думала, ты уже знаешь об этом. Вот мать его, та, бедняжка, померла.
После этого заявления на кухне воцарилось молчание – известие о смерти отрезвило даже Джеффриса. Он помолчал, торопливо перекрестился, пробормотал: «Господи, упокой ее душу» – и залпом допил свой бренди.
Джейми почувствовал жжение в горле то ли от бренди, то ли от слез. Потрясение и печаль душили его, как будто в глотке застрял моток пряжи, и ему едва удалось прохрипеть:
– Когда?
– Сегодня утром, – ответила кухарка, скорбно качая головой. – Как раз перед полуднем. Бедняжка. Некоторое время думали, что она оправится. После родов, стало быть. Мэри Энн сказала, что она сидит, держит малютку и смеется.
Женщина тяжело вздохнула.
– Но недолго она смеялась, да. Перед рассветом у нее опять открылось кровотечение. Снова вызвали доктора, и он приехал так быстро, как мог, но…
Распахнувшаяся дверь прервала ее. Это была Мэри Энн с широко раскрытыми глазами под чепчиком, она задыхалась от волнения и напряжения.
– Ваш хозяин требует вас! – выпалила она. Взгляд ее метался между Джейми и кучером. – Вас обоих – и немедленно, и, о сэр, – она кивнула на Джеффриса, – он сказал, чтобы вы захватили пистолеты!
Кучер испуганно переглянулся с Джейми, вскочил на ноги и помчался к конюшне. Как всегда, под сиденьем возницы на случай нападения разбойников хранилась пара заряженных пистолетов.
Джеффрису потребовалось всего несколько минут, чтобы найти оружие, и чуть больше времени, чтобы проверить, что затравка не пострадала от сырости. Джейми тем временем схватил за руку переполошившуюся служанку и потребовал, чтобы она немедленно отвела его в кабинет.
Впрочем, поднявшись по лестнице, он уже и сам смог определить нужное место, ибо оттуда доносился разговор на повышенных тонах. Бесцеремонно отстранив Мэри Энн, шотландец замешкался у двери, размышляя, входить ему или подождать Джеффриса.
– Вы имели наглость выдвинуть столь бесстыдные и бессердечные обвинения! – Старческий голос дрожал от гнева и горя. – А ведь моя бедная овечка еще не остыла! Вы подлец, вы трус! Я не допущу, чтобы ее ребенок остался под вашей крышей даже на одну ночь!
– Маленький бастард останется здесь! – хрипло рявкнул Эллсмир, и по его голосу даже неискушенный человек понял бы, что его милость вдребезги пьян. – Хоть он и бастард, по закону он мой наследник и останется со мной! Он куплен, и за него заплачено, и пусть его мать была шлюхой, она, по крайней мере, подарила мне мальчишку.
– Будьте вы прокляты! – Голос Дансени сорвался на яростный визг. – Куплен? Вы… вы… вы смеете намекать…
– Я не намекаю. – Эллсмир, хоть и пьяный, лучше владел собой. – Вы продали мне свою дочь – и могу добавить, надули, – с сарказмом произнес он. – Я заплатил тридцать тысяч фунтов за девственницу с хорошим именем. Первое условие было нарушено, и теперь я смею усомниться и в соблюдении второго.
Через дверь донесся звук наливаемой жидкости, а вслед за этим стук кубка о деревянную столешницу.
– Я бы сказал, что вы изрядно перебрали спиртного, сэр, – сказал Дансени. Голос его дрожал от усилий справиться со своими эмоциями. – Только этому я могу приписать возмутительные, гнусные и нелепые обвинения в адрес моей невинной дочери. А поскольку это так, я забираю своего внука и уезжаю.
