— Подумай о чем-нибудь хорошем. — Я говорила тихо и размеренно. — О Лаллиброхе, например. Помнишь, как холм нависает над домом? А сосны, запах их иголок, смола, текущая по стволу? Свежий прозрачный воздух, над кухней поднимается дымок — там колдует Дженни. В руке у тебя яблоко нового урожая. Ты ощущаешь его твердость, гладкость, а на вкус оно…
— Англичаночка…
Я поймала взгляд Джейми, буравившего меня глазами, пока я вспоминала Лаллиброх. Он вспотел от натуги.
— Что?
— Уберись.
— Но почему?
— Уберись, — ласково прошептал он, — или сдохнешь здесь, сейчас же.
Посрамленная, я покинула каюту, это прибежище болезни.
Китаец стоял в коридоре, не решаясь зайти внутрь.
— Послушай, у тебя часом нет тех шариков? — осенило меня.
— Моя иметь шарики, всегда с моя. Дзей-ми требовать здоровые яйца?
Мистер Уиллоби полез было в рукав за чудодейственным прибором, но я показала ему, чтобы не искал, объяснив:
— Если бы можно было треснуть его как следует этими яйцами… Хотя Гиппократ не одобрил бы такого поступка.
Китаец с полуулыбкой наклонил голову, не совсем понимая, о чем я говорю.
— Забудь, — велела я, заметив слабое шевеление на койке. Джейми чем-то занимался, и это что-то выглядело очень печально: из глубин скомканных одеял и потных простыней миру явилась рука, но проделано это было только для того, чтобы достать из-под койки тазик. Нашарив этот жизненно важный предмет, рука снова скрылась, а звуки сухой рвоты свидетельствовали о том, что операция прошла успешно.
— Проклятый осел, прости господи! — тревога брала верх над досадой и жалостью.
Путь через Ла-Манш корабль покрывает за десять часов ходу. Но два месяца плавания в открытом океане…
— Свиной голова, — подтвердил мистер Уиллоби. — Ваша не знать, Дзей-ми крыса или дракон?
— Он? — переспросила я. — Он воняет как все крысы и драконы вместе взятые! Но почему ты спрашиваешь?
— Есть год Дракона, год Крысы, год Овцы, год Лошади, много годов. Каждый разный. Люди рождаться в год и быть такими, какими этот год. Когда родиться Дзей-ми?
— В каком году, ты хочешь сказать?
Я припоминала, как в китайских ресторанах были нарисованы разные животные. Каждый рисунок сопровождался комментарием с описанием типичных черт характера родившихся в этот год.
— В тысяча семьсот двадцать первом, — уверенно проговорила я. — Но я не знаю, год какого животного это был.
— Моя предполагать, что Дзей-ми Крыса. — Китаец бросил оценивающий взгляд на груду одеял. — Умный быть, везучий быть. Либо Дракон. Как он в постель? Драконы быть очень хороши, страстные.
— В последнее время он все больше с тазиком обнимается, — процедила я, желая сжечь груду тряпья взглядом.
— Есть средство. Для рвота, живот, голова — все делать шибко хорошим. Моя знать, — обнадежил мистер Уиллоби.
Я заинтересовалась таким заявлением.
— Джейми знает об этом? Вы уже пробовали?
Голова мистера Уиллоби мотнулась слева направо.
— Дзей-ми не хотеть. Кричать, говорить крепкие слова. Бросить в море. Моя не мочь подойти к Дзей-ми.
Я кое-что придумала и подмигнула китайцу.
— Видишь ли, если у мужчины не прекращается рвота, это очень опасно. — Я говорила так громко, чтобы мой голос достигал каюты, не теряясь в окружающих шумах.
— Да, плохо. Моя знать.
Мистер Уиллоби кивал, показывая мне свежевыбритую переднюю часть черепа.
— Ткани желудка разрушаются, пищевод раздражается.
— Рушить и дразнить?
— Да, представляешь? Кровяное давление повышается, мышцы брюшной полости напрягаются и могут даже разорвать живот. Тогда образуется грыжа.
— О!..
Пораженный китаец издал звук удивления.
— Но самое страшное не это, — проговорила я еще громче, — а то, что яички могут перевиться в мошонке. Они перетянутся и больше не будут снабжаться кровью.
Коротышка, казалось, искренне изумлялся.
— И тогда мужчине придется совсем туго, потому что он перестанет быть мужчиной. — Я говорила тем голосом, каким дети рассказывают ночью под одеялом страшные истории. — Потому что нет другого выхода, как ампутировать яички. Иначе начнется гангрена и человек умрет в страшных муках.
Потрясенный нарисованной мной мрачной картиной китаец зашипел. Я скосила глаза на ворох одеял: он замер, а на протяжении нашего разговора ворочался.
Переведя глаза на мистера Уиллоби, я увидела в них недоуменный вопрос и знаком попросила подождать. Прошло около минуты, и миру явилась волосатая нога, а затем и другая выпросталась из-под одеял.
— Черти вас не берут, — прогудел всклокоченный и крайне взволнованный Джейми. — Входите, иродовы дети.
Парочка в лице француза и шотландки ворковала на корме. Марсали не собрала волосы в узел, и ветер развевал их. Фергюс удерживал ее за талию.
Шаги заставили его обернуться, но при виде идущего Фергюс разинул рот и перекрестился.
— Молчи… умоляю. — Джейми стойко держался, но еще не знал, как его организм прореагирует на внешние раздражители.
Француз молчал, не в силах выдавить ни звука от удивления, а девушка при виде отчима завизжала:
— Папа! Что это такое на тебе?
Она была напугана, и Джейми не стал язвить в ответ, шевельнув головой, над которой, как антенны, торчали золотые иголки.
