Один за другим они разошлись, не зная, что им делать, стыдясь своего туземного одеяния перед одетыми в брюки жителями Гран- Басы. Они не захотели послушаться совета и побыстрее убраться из города, унося свои деньги: ночью, лежа в постели, я слышал у себя за стеной пьяные крики и пение Ванде и Ама. В Гран — Басе дешева только тростниковая водка, и я чувствовал разницу между их теперешним опьянением и ласковым, сонным хмелем, который дарило пальмовое вино. Это был неочищенный спирт, от которого тут, на Берегу, тяжело мутилась голова.
Ну вот я и вернулся, а вернее сказать, приблизился опять к дряхлому миру, из которого было ушел. Мое путешествие, если оно ничего другого мне и не дало, то, во всяком случае, еще больше разочаровало в том, во что человек превратил первобытный мир, что он сделал со своим детством. Ах, ну конечно же, мне не хотелось бы болтовни о том, что ты «прозреваешь», глядя на следы былого величия; но в этом первозданном ужасе, в неприкрытости нужды, ей- богу же, что‑то было — в струнах, которые перебирают за стеной хижины, в колдунах, в пригоршне орехов кола, в плясуне и его маске, в ядовитых цветах. Вкусовое восприятие было здесь тоньше, чувство удовольствия острее, чувство ужаса глубже и чище. Много ли мы выиграли от того, что променяли колдуна, ритуальный танец и ощущение сверхъестественного зла на тайные грешки благообразного военного, который в Кенсингтонском парке мутными глазками похотливо разглядывает мальчиков и девочек «подходящего» возраста? А он ведь кончил Итон[53]. У него поместье в Шотландии…
Мне было слышно, как за стеной полицейский разговаривает с Ванде, и я вдруг вспомнил (хотя и продолжал уверять себя, что мне осточертела Африка) слугу «дьявола» в Зигите, отпугивающего дождь и молнию бичом из слоновой кожи, вспомнил, как опустел и примолк поселок, когда барабаны пробили предупреждение «дьявола». Да, там, в дебрях, немало жестокости, но мудро ли мы поступили, заменив жестокость потустороннюю нашей обыденной жестокостью?
Подошло еще несколько полицейских за своей долей наживы; Ванде и Ама вели в участок. Я вспомнил, как Ванде в темноте уговаривал носильщиков пройти по длинному, качающемуся, дырявому мосту в Дуогобмаи; я вспомнил, что они обошлись без козы, которая должна была обезопасить их от слонов. Да, сейчас коза бы им не помогла. Все мы покинули детство и вернулись в мир взрослых, и я подумал с вызовом: «Вот и слава богу, тут, по крайней мере, есть пиво со льда и радио, можно послушать программу мюзик — холла из Давентри, и я в конце концов дома, в том смысле, в каком у нас это принято понимать, и скоро я забуду, что такое более тонкое вкусовое восприятие, более острое удовольствие, более глубокое чувство страха, хотя мы и могли бы сохранить их на всю нашу жизнь».
Два африканских дневника
В Африке начал я два романа: «Ценой потери» в Бельгийском Конго и «Суть дела» в Сьерра — Леоне. Правда, рождались они по — разному; когда в январе 1959 года я отправился в Бельгийское Конго, у меня уже созрел сюжет будущего романа: чужестранец случайно попадает в глухой поселок для прокаженных. Как правило, я не пишу заметок — только во время путешествий, — но тут я просто не мог без них обойтись: для воссоздания обстановки нужны были подлинные медицинские сведения. Я завел нечто вроде дневника и день за днем записывал в него свои наблюдения, и все же допустил ряд ошибок, которые потом исправил мой друг доктор Леша. Раз уж волей — неволей пришлось вести дневник, я решил извлечь из этого пользу: стал проигрывать вслух и записывать клочки воображаемых диалогов и эпизодов; одни из них прижились в романе, с другими же пришлось расстаться. Плохо ли, хорошо, но так зарождался мой роман; правда, взялся я за него лишь спустя четыре месяца после возвращения из Конго. Никогда прежде у меня не было такого неподатливого и такого тягостного романа. Читателю нужно будет провести в компании моего персонажа — в дневнике X., а в романе Керри — лишь несколько часов, тогда как автору пришлось прожить с ним, и в нем, целых полтора года. С годами писать романы отнюдь не становится легче: я дописывал последние строки, и мне казалось, что я уже в том возрасте, когда еще один полновесный роман, вероятно, будет мне не под силу.
