– Это подкормка для ловушек. Тут все в дело сгодится,– так мне Кен сказал, когда увидел, как я на кучу кишок смотрю.– Из шкур одежку тебе справим. В своей ты долго не протянешь.
– Слушай, а чего крысы-то разбежались?
Кен усмехнулся, не прерывая работу. Разделывал тушки он маленьким кусочком стекла.
– А боятся они меня. Я им сразу показал, кто в доме хозяин. Вожаков их стай выследил и убил. И новых вожаков тоже убил. И еще потом, кто не понял. У самых непонятливых выводки передушил. А те, кто остался, смекнули: со мной лучше дел не иметь. Так что я тут навроде крысиного дьявола. Как появлюсь – все разбегаются. Поначалу-то они на меня охотиться пытались. Но я их столько перебил, что потом месяц только вырезку одну ел. А сам от них на антресолях прятался, как уставал. Ну и потом, чтобы не забывали, что к чему, с десяток тварей в сутки гашу. Для профилактики.
– На антресолях?
– Я так воздушные каналы зову. Насосы для выкачивания воздуха демонтировали, а каналы воздушные остались. Они почти в рост человека, и трапы настенные к ним есть. Я могу забраться, а они – нет. Высоко для них. И другой ход – в вакуум. Надежнее убежища нету. Все остальные отсеки – верная смерть. Загонят и сожрут, что твою курицу. Там и теплоизоляция – будь здоров.
– Давно ты тут?
– Под ноги смотри. Не порть продукт,– прикрикивает крысиный дьявол, заметив, как я наступил на годный к обработке труп.– Не знаю. Счет времени потерял. Тут ни дня, ни ночи. Наверное, месяца три уже. А может, и больше. Пятницу вот из крысеныша вырастил. Сколько они растут – поди разбери. В этом Восьмом – чисто страна чудес.
– Ничего себе.
– Крамер, сволочь. Все власть свою показывает. Я в машинном самогон гнать приспособился. Вот он меня и накрыл. И сюда спровадил. На страх другим.
– Строго,– сочувственно говорю я.
– А тебя-то за что?
– Приказ диспетчера не выполнил. И Крамера тоже.
– Летчик, что ли?
– Ага. Вроде того.
– Обычное дело. Ваших сюда часто суют. Правда, ненадолго. День-два, для страху. Я их в обиду не даю. А они мне сухпай тащат. У тебя сухпай есть?
– Был. Эти сожрали.– Я киваю на трупы.
– Шляпа,– коротко резюмирует Кен.
– Я без сознания был,– обижаюсь я.
– Да ну? – изумляется Робинзон.– Тогда тебе повезло. Обглодать в момент могли.
Потом молчит, сосредоточенно работая своим стеклышком. Спрашивает:
– Слышь, а чего без сознания-то? Грохнуть тебя и снаружи могли. А летуны в дефиците, их сюда на смерть не сажают.
– Да я копов немного помял. Даже и убил несколько, кажется,– признаюсь я.
– Ого! Тогда ясно-понятно. Ладно, остальное сгребай в кучу давай. Я за брезентом пока. Пятница за тобой присмотрит, не дрейфь. Только ты кровь-то вытри. Потом сосулек найдем, промоем как надо. Чего зря-то продукт разбрасывать…
И исчезает в темноте. Пятница, что твоя собака, важно усаживается у разделанных куч. Внимательно смотрит мне в глаза.
«Теперь жить можно, чувак,– так я перевожу его умиротворенное состояние.– Не бойся, в обиду не дам. Мы тут с Робинзоном – центральные проводки».
Я отрываю лоскут от пропитанного потом нательного белья и начинаю, морщась, очищать от грязи и шерсти свои израненные ноги. И думать о том, что, как ни крути, из любой ситуации есть выход. И еще, что всюду можно встретить хорошего человека. Так уж я устроен – сначала нарываюсь на неприятности, а потом встречаю хороших людей и с их помощью выпутываюсь. Интересно, а вот если я в море шлепнусь – найду я там кого-нибудь, кто смог бы меня выручить?
«Возможна вирусная инфекция»,– предупреждает меня Триста двадцатый.
«Дураки не болеют,– парирую я.– Что, не получается у нас с тобой с поисками любви? Все больше дерьмо попадается…»
«Бывает»,– философски отвечает мне внутренний голос.
