Что ей ответить? Сказать, что я с орбиты? Может быть, меня просто убьют после этого. Но врать этой сосредоточенной неулыбчивой дамочке не хочется. Показываю на себя, а потом тычу пальцем вверх. Ставлю кружку и растопыриваю руки, изображая самолет. Снова показываю на себя.
— Я оттуда, понимаешь? — Триста двадцатый подсказывает нужные слова. — Из космоса. С орбиты.
Она опасливо забирает кружку. Рассматривает меня, как редкую зверушку.
— Где я? Что это за место? — я показываю на пол. Обвожу рукой вокруг. Наверное, я выгляжу полным идиотом со своими детскими жестами.
Она произносит несколько слов.
— Селение Каменица есть расположено под город Биелина, — подсказывает Триста двадцатый. Разворачивает в моих мозгах карту. Подсвечивает и укрупняет нужный район. Все-таки я дотянул до Балкан!
Женщина поворачивается, чтобы уйти.
— Эй, постой! Мне бы это…
Я краснею. Не умею я с женщинами говорить, тем более о таких вещах. Но она понимает. Приносит из темного угла круглую глиняную чашку, ставит передо мной, отходит в сторону и отворачивается. Черт, кажется, она собирается дожидаться, пока я сделаю свои дела! Ну и нравы тут. Смущаясь, неловко выполняю все, что положено. Использую клок соломы. Других материалов не предвидится. Брезгливо вытираю руки о край рогожи. Женщина поворачивается как ни в чем не бывало. Спокойно берет судно и выливает его в какой-то чан неподалеку. От чана идут трубы к ящикам с растениями. Да тут у них все в дело идет! Осмелев, показываю на свой рот. Потом на живот.
— Есть хочу, понимаешь?
Она кивает.
— Ждать, — говорит требовательно. И уходит, растворившись в свете ослепительных ламп.
Ну что ж, ждать так ждать. Мне не привыкать. Я даже начинаю испытывать интерес к происходящему. Куда меня занесло на этот раз? Выберусь ли? Кажется, судьбе нравится испытывать меня на прочность. Сначала Плим, потом Восьмой ангар, теперь вот Земля. Интересное у меня выходит путешествие. Прежняя жизнь теперь кажется сном. Неужели все это было — мороженое, Сергей, Генри? Тело снова начинает ломить. Сворачиваюсь калачиком, подтягивая колени к груди, укутываюсь рогожей. Солома подо мной уютно хрустит. Слышен барабанный бой тугих капель. По прозрачной крыше бегут потоки воды. Закрываю глаза.
Местная еда оказалась такой же простой, как и нравы местных женщин. Месиво, на вкус похожее на бобы с грибами. Странный вкус, и пахнет не то дымом, не то подгоревшим жиром. Но я так голоден, что уже готов сжевать собственные ногти.
Женщина, принесшая еду, перекрестила чашку пальцами. Наверное, тут у них перед обедом молиться принято. Жаль, что я не умею, сейчас бы вера мне очень сгодилась. Так смешно мы устроены, люди — вера нужна нам только тогда, когда мы по уши в дерьме.
К концу обеда еда больше не кажется невкусной. Грубой — да. Но и сытной одновременно. Я поставил глиняную чашку на пол, осторожно подвинул ее ногой к ожидавшей в сторонке хозяйке. Пока я ел, она пробежалась вдоль ящиков с растениями, чего-то куда-то подсыпала, подкрутила какие-то вентили, где-то что-то оторвала. Развернула пару конструкций другим боком к свету. Без дела не стояла, в общем. А потом вернулась и молча ждала, пока я верну тарелку.
На мгновенье ее взгляд пересекся с моим.
— Я Юджин, — говорю я и для убедительности тычу в свою грудь пальцем. Повторяю по слогам: — Юд-жин.
Она смотрит на меня, раздумывая. Неожиданно повторяет:
— Ю-жин, — и еще раз: — Е-жен.
Будто на вкус пробует. Неожиданно улыбка трогает ее губы. Лицо словно светлеет.
— Бранислава, — представляется она. — Бранка…
— Бранишлав?
— Бра-ни-сла-ва, — поправляет женщина, растягивая слоги.
— Брани-шлава, — старательно повторяю я.
Светлый лучик тянется ко мне от этой славной молодой женщины. Конечно же молодой! Теперь я ясно вижу это. Улыбаюсь в ответ. Просто так. Без всякой нужды.
Она подхватывает тарелку и снова исчезает в ярком свете. Ей на смену вскоре появляются два крепких бородача в мокрых черных штормовках с капюшонами. У одного из них оружие. Не похожее ни на одно из виденных мною раньше. Но все равно я узнаю в этом странном сооружении с торчащим из него острием что-то стреляющее. И еще — от бородача исходит настороженная холодная враждебность, он с трудом сдерживается, чтобы не разрядить в меня свою острую штуку. Так что я сижу и не двигаюсь. Мало ли что этот здоровяк подумать может. Я почесаться захочу, а он решит, будто я колдую или что-нибудь вроде этого. И пришпилит меня к соломе. Как назло, мне сразу нестерпимо захотелось почесать спину. Аж между лопатками засвербило. Неловко ерзаю, стараясь не шевелиться слишком сильно.
«Наблюдаю недружественные намерения. Рекомендации: сохранять неподвижность. Постепенно сократить дистанцию до врага. Вступить в бой на дистанции, не позволяющей противнику эффективно использовать оружие».
«Принято. Помолчи, пожалуйста. И не вздумай без моего разрешения прыгнуть в драку».
«Выполняю», — выражение голоса Триста двадцатого можно трактовать как «насупился».
