Этот избитый педагогический прием не производит на Тоню никакого впечатления.
Ты отвергаешь любую попытку объясниться. Неужели мы не можем поговорить как два разумных, уважающих друг друга человека?
Т о н я. Нет.
Б а р м и н (собравшись с мыслями). Полтора часа назад я вошел в этот дом. Ты охотно подружилась со мной. Что с тех пор изменилось? Не мог же я за час превратиться в полную противоположность человека, который вызвал у тебя дружеское расположение? Ты считаешь себя вправе в один миг перечеркнуть всю мою жизнь? Лучше подумай, есть ли логика в твоем поведении.
Т о н я. Нет.
Б а р м и н. Следовательно, или, как сказал бы ученый, — эрго: ты не права.
Т о н я (помолчав, впервые взглянула за Бармина). Десять лет назад сосед наш в пьяной драке дружка своего пешнею убил. Наутро, как узнал, чуть с ума не сошел. Да потом еще восемь лет раскаивался, покуда в лагере срок отбывал. Вернулся. Грузчиком работает в сельпо. Не пьет, тише воды ниже травы. А все равно никто ему руки не подает.
Б а р м и н. Ах, значит, так?
Т о н я (глядя ему прямо в глаза). Так.
Б а р м и н. Притча не из веселых. (Грустно.) Я вижу, мама вбила в эту глупую головенку, что отец у тебя настоящий злодей.
Т о н я (с бесконечным презрением). Неужели вы думаете, что моя мама стала бы о вас говорить?
Бармин, не выдержав Тониного взгляда, вздохнул, надел очки, вернулся к прерванной работе. Тоня перевела взгляд на экран телевизора.
Начинается первый экскурс в прошлое.
Свет на сцене медленно меркнет. Слабый луч прожектора освещает Тонино лицо. Разгорается еще один прожектор, направленный на авансцену справа. В круг, образованный им, не через дверь, а из-за кулис входит Тонина мама — С о ф ь я П е т р о в н а. Вне зависимости от давности лет, в тех нескольких экскурсах в прошлое, которые предстоит увидеть зрителю, Софья Петровна выглядит всегда одинаково, то есть такою, какою она стала к своим сегодняшним сорока годам. У нее спокойный, тихий голос, трогательная в своей беззащитности улыбка, мягкие жесты. Но за всем этим ощущается жесткая, доведенная до исступления воля, которая достигается лишь уверенностью в своей бесконечной правоте. Софья Петровна одета в темное простенькое платье учительницы сельской школы. Строгая прическа со старомодной, закрученной в пучок косой. На шее нитка коралловых бус. Софья Петровна катит перед собой детский стул на колесиках — высокое легкое сооружение, где ребенок сидит, как на тропе, предохраняемый от падения дощечкой, которая одновременно является и столом. На этом столике стоит детская тарелка. Рядом с тарелкой сидит плюшевый мишка. Софья Петровна опускается на лавку, ставит перед собой конструкцию на колесиках и разговаривает с ребенком, восседающим на уровне ее глаз.
С о ф ь я П е т р о в н а. Боже мой, какой позор! Какой чудовищный позор! Такой огромный, умный человек капризничает, вместо того чтобы есть эту прекрасную манную кашу… Тоська, ты знаешь мой страшный нрав. А ну как я потеряю терпение и рассержусь?.. Перестань хныкать и скажи членораздельно: чего ты хочешь?
Т о н я (смотрит в пространство поверх экрана телевизора, после небольшой паузы). Хочу, чтобы пришел папа.
