Зачем я это делаю? Неужели нет другого выхода? Я взглянул на свое отражение. Из зеркала на меня смотрел еще молодой, но явно уставший жить человек. Глаза его подернулись дымкой и не выражали никаких желаний, точно принадлежали не живому существу, а были отлиты из стекла не слишком умелым мастером. Человек был одет весьма прилично — в черные брюки и белую рубашку. «Галстука не хватает», — подумал я, но тут же отбросил эту мысль: лучше всякого галстука шею человека охватывала веревочная петля, готовая вот-вот стянуть его горло. Веревка от петли уходила куда-то вверх — зеркало не позволяло увидеть, куда именно, но я знал, что крепится она к крюку в потолке, тому самому, на котором прежде была люстра.
Зачем я это делаю? Неужели нет другого выхода? Я взглянул на свое отражение. Из зеркала на меня смотрел еще молодой, но явно уставший жить человек. Глаза его подернулись дымкой и не выражали никаких желаний, точно принадлежали не живому существу, а были отлиты из стекла не слишком умелым мастером. Человек был одет весьма прилично — в черные брюки и белую рубашку. «Галстука не хватает», — подумал я, но тут же отбросил эту мысль: лучше всякого галстука шею человека охватывала веревочная петля, готовая вот-вот стянуть его горло. Веревка от петли уходила куда-то вверх — зеркало не позволяло увидеть, куда именно, но я знал, что крепится она к крюку в потолке, тому самому, на котором прежде была люстра.
Человек стоял на табурете, готовый в любой момент отшвырнуть его ногой в сторону. Я в последний раз попытался окинуть мысленным взором свою прошедшую жизнь. Особенно те годы, когда мне, как казалось, начало безудержно везти. Эйфория от успехов, постепенно набившая оскомину, скука, безразличие и, наконец, постоянная депрессия, прерываемая лишь изредка острыми ощущениями. Вот и теперь, уходя из жизни, я не смог отказать себе в том, чтобы не устроить прощальное шоу. Сейчас я отброшу табурет и стану смотреть, как человек в зеркале будет отдавать концы. Идиотизм? Конечно, идиотизм! Но какая теперь разница? Умру, по крайней мере, в состоянии возбужденного любопытства.
Страшно, черт возьми! Ничего, сейчас будет шоу. Я резко двинул ногой, табурет со стуком упал на бок. Человек в зеркале замахал руками и выпучил глаза. Я успел заметить, как он пытается дотянуться ногой до табурета, чтобы вернуть его на место. Неужели это и вправду конец? Боже, сделай чудо, дай мне возможность вернуться назад на несколько секунд. Я больше никогда, никогда!…
…Комната была мне знакома. Как раз здесь три года назад я брал интервью у профессора Савельева. Тот же столик, те же шкафчики возле стен, то же освещение. И сам Борис Львович напротив, чуть наискосок, смотрит улыбающимся взглядом. Отсюда, из этой комнаты, я вышел в тот вечер, наполненный идеями. Этот день я вспоминал позднее много раз, как некий переломный момент моей жизни. Именно в тот вечер мне в первый раз повезло — по дороге я познакомился с очень красивой девушкой. Не прилагая больших усилий, мне удалось тогда заманить ее к себе, где я до этого проживал в одиночестве и унынии. Девушку звали Надежда, и она стала первым и самым ярким воспоминанием в той жизни, которую я затем прожил.
— Вернулись? — прервал мои мысли Борис Львович. В его мягком голосе сквозило любопытство.
— Как, то есть, вернулся? Откуда вернулся?
Нереальность происходящего была просто чудовищна. Я все еще чувствовал обжигающую боль от впившейся в шею веревки. Всего несколько мгновений назад я висел посреди своей комнаты напротив большого зеркала.
— Вы, Владимир, совершили небольшое путешествие, которое теперь благополучно завершилось, — сказал Савельев, продолжая вкрадчиво улыбаться. — Отведайте кофе, пока он совсем не остыл.
И он пододвинул ко мне блюдце со стоящей на нем чашечкой. В прошлый раз он тоже наливал мне кофе, но, увлеченный собой, я, кажется, так и не выпил его.
— Неужели я спал? — в недоумении вскричал я. — Но ведь это невозможно! То, что я видел, не может быть сном!
— И, тем не менее, это сон, — возразил Борис Львович. — В некотором смысле, — добавил он, подумав.
Я взял чашечку и стал медленно пить свой кофе, глотая его маленькими глотками для того, чтобы одновременно расслабиться и собраться с мыслями. Похоже было на то, что я стал жертвой какого-то эксперимента. Что ж, надо постараться вести себя спокойно, может быть, все это — лишь невинная шутка ученого.
— Борис Львович, расскажите, пожалуйста, что произошло? — спросил я.
— С удовольствием! — отозвался он, потирая руки. На лице пожилого человека играла юношеская улыбка.
Профессор Савельев уже лет двадцать помимо основной работы занимался в свободное время околонаучной деятельностью. А с тех пор, как вышел на пенсию, отдался ей полностью. Про него рассказывали самые разные небылицы. Говорили, что он выращивает синего цвета морковь и разводит двухголовых мышей, создал приборы, возвращающие молодость и снимающие похмелье. И что для этих целей оборудовал помещение в подвале, в которое не пускает никого, включая прессу и сотрудников милиции.
С его слов я узнал, что сегодня днем пришел поговорить с целью написания статьи для своей газеты. Но профессору показалось скучным вести с дилетантом долгие разговоры, и он показал действие одного из своих изобретений на практике.