У старика была необыкновенная палка-посох: тонкое копьецо из очень твердого дерева с железным наконечником; одно лезвие пошире, как у топорика, а другое клином, ручка в виде двуглавого орла. Стоит чуть ударить железным наконечником, и он войдет в камень. Старик сказал, что защищается палкой от волков, кабанов и прочих зверей, больших и маленьких.
Продолжая разговор, мы как бы создали «хачкар», ухитрившись заселить небольшое пространство кучей удивительных вещей и событий, начиная от эпохи Гайка Наапета и до наших дней. Русский язык он знал плохо, старые, полузабытые воспоминания. Найдя нужное слово, он смеялся по-детски радостно: вот, мол, наконец попал в точку. От детей, которых мы не считали, у него было двадцать восемь «других детей», то есть внуков и от них еще двенадцать. Стало быть, он с лихвой выполнил свой долг перед родиной и теперь может со спокойной совестью лечь, по его словам, «под хачкар».
Мы побывали в Ереване у многих друзей Наапета. Посидели в мастерской художника за столом с коньяком и вином. Стоило бы где-нибудь в другом месте описать армянский стол, даже если он накрыт экспромтом в мастерской художника. Какая это живописная картина по цвету и обилию: лук разных сортов, анис, петрушка, каперсы, салат-латук, редис, базилик, который здесь называют «реган», сельдерей — они подаются свежими пучками, самая хорошая и полезная закуска.
В тот вечер я впервые услышал о замечательном армянском художнике Ерванде Кочаре, умершем несколько лет назад. Он родился где-то в Восточной Армении, учился и делал первые шаги в Тифлисе; там появились его первые произведения. Потом уехал в Париж и работал среди выдающихся европейских художников. В Европе его знают главным образом по выразительной пространственной живописи, peinture dans I’espace; его произведения считаются шедеврами этого жанра и хранятся в Парижском музее современного искусства. Незадолго до войны он вернулся в Армению и, по-видимому, пережил трудный период адаптации. Бурлившие в нем силы искали нового выхода и нашли его в скульптуре (это было у художника в крови, ощущалось в его живописи). В тот вечер разговор зашел о двух больших его скульптурах, стоящих на площадях Еревана, — Давиде Сасунском и Вардане Мамиконяне. Первый — армянский Дигенис Акритас[12], а второй — лицо историческое, как царь Ираклий, участник борьбы, которую вели в V веке армяне с персидскими Сасанидами. По этим бронзовым всадникам видно, что они — творение рук замечательного поэта и мастера, которому все подвластно. Одна неожиданная линия вдруг убеждает в его всемогуществе, как одно слово, подчас самое обычное, заигравшее новыми красками в тексте, свидетельствует о редком владении языком. Из произведений Кочара зрелого парижского периода сейчас в Армении есть только одно, — если я правильно понял, ведь я сказал, где мы находились в тот вечер, что ели и пили. Мне показали его в альбоме. Называется оно, кажется, «Корень и Поколения» или «Родитель — Поколения».
И вот пример того, как создаются новые хачкары.
Обнаженный старик лежит на овечьей шкуре, как во времена, скажем, Гайка.
Очень древний старик с густыми усами и бородой, необыкновенно живой, в обрамлении того, что взошло на земле из посеянных им семян. На первом плане его рука с раскрытой ладонью, рука честного труженика. Она принимает на себя всю тяжесть, подобно мощному атлету, поднявшему пять-шесть своих товарищей с такой легкостью, точно это кисть винограда. Рядом стоят молодые мужчина и женщина. Тело того и другого — воплощение здоровья и красоты. Они как бы сливаются и образуют вертикальную плоскость креста. Более светлая и нежная ветвь женщины, более твердая и темная бронза мужчины. Голова женщины наклонена вправо и образует поперечную перекладину креста; другая перекладина — плечо и угловатый локоть мужчины. Между ними возвышается глава креста: красивое мужское лицо и прижатое к нему тельце ребенка, сидящего на плечах матери, с голубем в ладонях — обещанием будущих ответвлений. То же символизируют краски, зеленоватые, красноватые, приглушенные и более светлые, с огненно-медным отливом созидания. Художнику было двадцать пять лет, когда он написал эту картину.
Бежали часы в ковчеге художника, как бегут волны в море; мы плыли под парусами и никуда не приставали — всюду побывали и все видели с нашей палубы, из-за стола. Прозвучало множество разных тостов… Здесь подобные путешествия длятся долго.
