Так писал декабрист Ф. Н. Глинка.
До 1825 года «офицеры, – по словам А. И. Герцена, – являлись душою общества, героями праздников, балов, и, говоря правду, это предпочтение имело свои основания. Военные были более независимы и держались более достойно, чем пресмыкавшиеся, трусливые чиновники». После 1825 года «обстоятельства изменились… лучшие из офицеров были сосланы, многие оставили службу, не в силах выносить грубый и наглый тон, введенный Николаем. Освободившиеся места поспешно заполнялись усердными служаками или столпами казармы и манежа. Офицеры упали в глазах общества». Что же касается порядков в гвардии, то здесь стало еще больше мелочных придирок, еще больше забот о внешней форме, о «выпушках, погончиках, петличках».
В ноябре 1833 года Пушкин записал в своем дневнике: «Несколько офицеров под судом за неисправность в дежурстве. Великий князь их застал за ужином, кого в шлафроке, кого без шарфа… Он поражен мыслию об упадке гвардии. Но какими средствами думает он возвысить ее дух? При Екатерине караульный офицер ехал за своим взводом в возке и в лисьей шубе. В начале царствования Александра офицеры были своевольны, заносчивы, неисправны – а гвардия была в своем цветущем состоянии…»
Любимым занятием великого князя Михаила Павловича было появляться неожиданно и ловить неисправных офицеров и солдат. И он, и его старший брат, император Николай I, с детства всем наукам предпочитали фрунт. Николай считал себя лучшим знатоком военного дела, хотя никогда не бывал в бою. Царь обожал парады. Они являли его душе идеальный порядок, совершенную регламентацию, механическое подчинение огромных людских масс – все, к чему он упорно стремился и чего никак не мог достичь в управлении страной.
Парады устраивались по разным поводам – в день рождения императора и императрицы, на Крещение, в годовщину вступления русских войск в Париж, по случаю приезда иностранных монархов… Бывали они грандиозны: на Марсовом поле или на Дворцовой площади выстраивали 20–30 тысяч солдат – пехоту, конницу и артиллерию. Придерживались определенного распорядка – сперва торжественный молебен, затем преклонение знамен, бой барабанов, «музыка всех полков и трубы кавалерии», церемониальный марш. И зимой солдаты маршировали на смотрах и парадах в одних мундирах. Если было более 10 градусов мороза, то к месту парада следовали в шинелях, а затем снимали их и складывали позади фронта.
Парады привлекали множество зрителей. Один из петербургских жителей писал: «Кто станет отрицать, что военные эволюции, как ни механическими нашей гражданской философии кажутся, пленительны; что это многолюдство, составляющее правильные фигуры, движущиеся и переменяющиеся одна в другую по одному мановению как бы волшебным образом, что эта приятная и блестящая пестрота среди единообразия занимает взор необыкновенно, как звук музыки и гром пушек – слух».
6 октября 1831 года на Марсовом поле по приказу Николая I был устроен грандиозный парад. «Смотр и вся церемония были прекрасны, – писал царь в Варшаву фельдмаршалу Паскевичу, – войска было 19 000 при 84 орудиях, погода прекрасная и вид чрезвычайный». Чтобы увековечить этот парад, Николай поручил художнику Г. Г. Чернецову изобразить его на полотне. Так родилась картина «Парад на Царицыном лугу», где, кроме массы войск – конных и пеших, – художник представил и «весь Петербург», целую портретную галерею – 223 человека. И все списаны с натуры. Среди прочих – писатели: Крылов, Жуковский, Гнедич, Пушкин. На подготовительном карандашном рисунке Чернецов сделал надпись: «Александр Сергеевич Пушкин. Рисовано с натуры 1832 года, апреля 15-го. Ростом 2 арш. 5 верш. с половиной» (то есть 166,5 сантиметра).
Для Пушкина парады были не только великолепным зрелищем, но прежде всего напоминанием о военной славе России.
Однако с тех пор, как ему «пожаловали» унизительное для него звание камер-юнкера, Пушкин избегал посещать парады, он не хотел появляться на людях в придворном мундире среди своих «собратьев» – камер-юнкеров. По этой причине за пять дней до торжественного открытия Александровской колонны поэт уехал из Петербурга.
