Книга «Путешествия Гулливера» (1726) — вершина творчества великого английского писателя Джонатана Свифта (Jonathan Swift, 1667—1745). Пародируя и одновременно совершенствуя литературу путешествий, Свифт «открывает» фантастические страны, сатирически изображая реальные перспективы и идеалы европейского государственного устройства.Текст произведения научно выверен, дается в полном объеме и рассчитан на взрослого читателя.
Поздно вечером восьмого августа 1726 года в передней дома почтенного лондонского типографщика Бенджамена Мотта раздался звонок. Открыв двери, хозяин убедился, что нежданного посетителя уже и след простыл, на крыльце, однако, лежал сверток, в котором типографщик обнаружил рукопись: неведомый капитан Гулливер рассказывал в ней о своих странствиях. При рукописи было также сопроводительное письмо некоего Ричарда Симпсона, сообщавшего, что он будто бы состоит с этим самым Гулливером в родстве и ручается за правдивость всего, что тот описал... А несколько дней спустя настоящий автор - декан собора святого Патрика в Дублине и прославленный английский сатирик Джонатан Свифт (1667-1745), который собственно затем и приезжал в Лондон, чтобы напечатать свою новую книгу, для полного алиби находился уже на пути в Ирландию. Мало того, рукопись для большей безопасности была предусмотрительно переписана другой рукой.
Свифт, впрочем, никогда не подписывал своих творений собственным именем, а на этот раз у него было больше, чем когда бы то ни было, оснований опасаться последствий, которые может вызвать его сатира. Имя истинного автора стало вскоре известно и при дворе, и в кругу образованных читателей. Да и у кого еще в тогдашней Англии было такое беспощадное перо? Но власти предержащие предпочли сделать вид, будто издевательства дерзкого сатирика прямого касательства к ним но имеют; люди богатые и образованные сами щеголяли в ту пору ироническим скептицизмом, а посему только посмеивались; что же касается до рядовых читателей, то эти последние были тогда в массе своей еще настолько простодушны и доверчивы, что многие из них приняли поначалу россказни капитана Гулливера за чистую монету.
Во всяком случае, все эти меры предосторожности оказались явно излишними. Его книга никого особенно не разъярила, да и в окружающей жизни что-то незаметно было каких-нибудь благодетельных перемен - придворные и министры, судьи, торговцы и всякого рода наживалы, насильники и плуты всех рангов и мастей остались верны себе и в ус не дули. Все шло своим чередом. Не случайно в более позднем издании книги появилось письмо капитана Гулливера к Ричарду Симпсону, в котором среди прочего он с удивлением отмечал, что вот уже шесть месяцев, как напечатана его книга, а ложь, обман, всевозможные злоупотребления и пороки все еще не перевелись, хотя именно для их искоренения он ее и писал. Свифт, в отличие от Гулливера, знал, что людей одной книгой не исправишь; он даже не раз высказывал мрачную мысль, что их вообще не исправишь ни словесными увещеваниями, ни благим примером, ни сатирой. Но книгу он тем не менее сочинил и напечатал. В одном из своих писем он как-то признался, что главная цель, которую он ставит перед собой во всех своих трудах, "не столько развлекать мир, сколько выводить его из себя". Дальнейшая судьба книги доказывает, что это ему вполне удалось.
Прошло некоторое время, и автора стали винить в поклепе на человеческий род, в недоверии к разуму и его великим достижениям, после чего и вовсе объявили человеконенавистником, а в четвертой части "Путешествий Гулливера" усмотрели явные признаки душевной болезни, омрачившей, как известно, последние годы жизни Свифта; другие же, напротив, считали, что душевная болезнь есть наказание, которое господь обрушил на голову священника, осмелившегося так уничижительно отозваться о его творении, сиречь человеке. Во всяком случае, когда в 30-х годах XIX века собор святого Патрика капитально подновляли и в связи с этим пришлось потревожить останки погребенного там настоятеля собора Джонатана Свифта, любителям покопаться в чужих мозгах удалось-таки заполучить череп писателя, и он побывал в руках френологов и некоторых просто не в меру любознательных дублинских обывателей, надеявшихся, что череп подтвердит предположение о наличии какой-нибудь врожденной душевной аномалии у его обладателя.
