Лейла в чьих-то руках, вокруг гул. Опять, опять этот сон, только теперь голову можно слегка повернуть. Много света, все размыто. Потом ярче, четче. Экран, занавес, люди. Что-то темное подбегает, вспышка, фигуру оттаскивают. Кто-то в форме, Этани, все говорят. Низкий голос Даниэля прямо над ухом: «Все хорошо, она в порядке». Голова Лейлы у него на коленях. Другие голоса, и опять доктор: «Скорее аффект, но сейчас ее надо в клинику, потом разберемся». Невнятные и размытые слова, потом снова Даниэль: «Нет, абсолютно точно нет, надо убедиться, что она в порядке». Посторонние люди. Звуки и картинки расширяются, кружатся, сливаются.
Снова та самая палата в клинике. Обитые бархатом стены, пятнистая картина Ади, кушетка. Опять, опять этот сон. Только это не сон, вот кнопки, она вызывает медсестру. Филиппинка Лавли, та самая, шустрая.
– Добрый день, мэм. Как могу помочь, мэм? – знакомый речитатив.
Спросить нечего, Лейла знает, где они, спорить тоже не о чем.
– Привет, Лавли, – вышло неожиданно тепло. – Что я тут делаю? Что-то со мной не то?
– Мэм, вас прислал мистер Натансон, попросил за вами следить. Он позже будет, мэм.
Лейла вытянула руки и ноги, сжала и расслабила кулаки и ступни. Все в порядке.
– Лавли, могу я встать? Я хочу встать.
– Вам отдыхать нужно, мэм, вы были без сознания много часов, мэм. Принести что-нибудь, воды, мэм? – Лавли смотрела с заботой, по-новому.
– Нет, спасибо, Лавли. Я тогда лайк отдохну еще немного. Позову, если что, спасибо.
– Хорошо, мэм. – Чуть помедлив, медсестра добавила: – Вы во всех новостях, мэм, и ваш рисунок, – запнулась. – Вы не волнуйтесь только, мэм, вам отдыхать нужно, мэм.
– Хорошо, Лавли, спасибо, – скрывая растерянность, – буду отдыхать.
– Отдыхайте, мэм.
Медсестра вышла, нестерпимо клонило в сон. Так много событий и впечатлений, мозг не выдерживал.
Проснулась. Та же комната, все как обычно, только темно. Перевернулась, оттолкнулась от кушетки, встала. Ясность в голове необычайная. На часах три, видимо, ночи. Вспомнила слова Лавли, захотела включить телевизор, но не нашла его.
Вернулась на кушетку, почувствовала слабость. Опять клиника и неизвестность. Все и знакомо, и нет. Только на этот раз в голове: «Вы во всех новостях, мэм, и ваш рисунок». Это был не сон. Триеннале, официальное открытие, пропавший футляр. Белый экран за занавесом. Передвижная платформа и помада. Надпись, рисунок. Быстрее вниз. Софиты. «Вы во всех новостях, мэм. И ваш рисунок». Похоже, все получилось.
Вдавила кнопку вызова, расспросить бы теперь Лавли. Та зашла в палату, смотрит в пол, на стены, бросает взгляды на Лейлу изредка, опять отводит.
– Лавли, привет, расскажи, а что там такого в новостях? А то у меня что-то нет телевизора в палате.
– Извините, мэм, спрошу про телевизор, мэм.
– Да ладно с этим телевизором. Что там говорят то? Расскажи.
– Извините, мэм, спрошу про ТВ, мэм.
Лейла повторила вопрос еще несколько раз, но Лавли теперь не понимала или делала вид, что не понимает.
– Вам нужно отдыхать, мэм.
– Да, спасибо, пока.
В голове дребезжало. И так было жаль утренних ясности и спокойствия, они ушли теперь. Лейле действительно нужен отдых.
Зашел Даниэль. Светло, на часах девять, видимо, наступило утро.
– Здравствуй-здравствуй, – бережно, как никогда.
– Добрый день, – ответила осторожно.
– Хорошо себя чувствуешь? – продолжил.
– Да, спасибо.
– Ты у нас герой дня, Лейла.
– Рилли?
– Или антигерой, – приободрил улыбкой.
Лицо стало горячим, и она кивнула молча.
– Лейла, я не должен говорить, – присел на край кушетки, – но ты послушай: отвечай полицейским, что приняла решение … сделать свой рисунок спонтанно. Скажи, что рвалась на Триеннале как художник и расстроилась, что не получилось, что не помнишь даже, как оказалась за сценой. А там уже порисовать захотелось.
– Но это же неправда, что лайк за детсад … порисовать захотелось.
– Ханна рассказала, как ты бредила участием в Триеннале.
– Что? Вот она дает. Как так можно …
– Так это и помогло тебе не отправиться сразу под арест, девочка моя.
Лейла молчала.
– Да и мне лично пришлось многое сделать, чтобы тебя привезли сюда, а не в полицейский участок. Убеждал всех, что это был аффект, а не спланированная акция. И заметь, все это на Триеннале, которое так много значит для меня, могла бы выбрать другую площадку для своих … творческих экспериментов. – Чуть погодя добавил с улыбкой: – Хорошо еще, что работала помадой.
– Даниэль, но это же так неправильно. Ай мин, почему рисовать что-то о любви и прощении – преступление, а все те мерзости, которыми делится Ади, преподносят как искусство? Помните все наши разговоры? Мы же так лайк понимали друг друга. Так же нельзя. Это рилли приведет к какой-нибудь катастрофе. – Лейла говорила что-то патетичное и беспомощное, но он должен, должен понять. Замявшись, добавила: – И вы же сам еврей, ай мин, как вы можете поддерживать Адольфа со всем его бредом? Даже нет, лайк … ограниченностью, юдофобией, ненавистью, больным эго и маниями.
